Содержание

Введение
. Метафора
.1 Компаративисткий подход
.2 Прагматический подход
.3 Семантический подход
.4 Концептуальная метафора
.5 “Прямолинейный” подход
. “Философские исследования”
. Метафора в философии позднего Витгенштейна
.1 Классический подход к пониманию значения
.2 Инструментальный подход к пониманию значения
.3 Метафора как инструментальное значение
.4 Метафорический принцип
.5 Начало языка
Заключение
Список литературы

Введение

Долгое время исследовательский интерес к метафоре не распространялся за пределы филологии, метафора считалась не более чем литературным оборотом.
Однако с начала 20 века положение изменилось: в связи с развитием аналитических исследований в области языка метафорой заинтересовались логики и философы. Этот интерес был связан с исследованиями, альтернативными проекту построения «идеального языка», который разрабатывали Г. Фреге, Б. Рассел, Л. Витгенштейн (в «Логико-философском трактате») и другие представители этой традиции.
Классиками альтернативной программы были, в частности, А. Айер, писавший о несводимости языка к четким формальным структурам, и «поздний» Витгенштейн открывший в теории «языковых игр» теории широкие перспективы новых подходов к анализу языка.
Серьезные трудности и парадоксы программы построения «идеального языка» очевидны: наряду с действительно ценными результатами этой программы она неминуемо ведет к упрощенной и неправдоподобной картине, явно несоответствующей живой практике языка.
С этим связано возрастание интереса к «несущественным» аспектам языка, которые пытались нивелировать сторонники формалистского подхода к языку. Именно таким, не вмещающимся в простую и однопорядковую систему языка элементом является метафора, привлекшая, наконец, заслуженное внимание исследователей.
На сегодня существует множество разнообразных концепций, которые понимают метафору как неотъемлемый компонент мышления и речи. При этом вопрос о природе метафоры недостаточно прояснен, что, возможно, не позволяет заметить наиболее глубокие, сущностные особенности функционирования языка. Данная работа представляет собой попытку хотя бы частично решить данную проблему.
Актуальность работы: Интерес к метафоре растет с каждым годом, очевидно, что разработки этой темы актуальны для широкой традиции аналитической философии, в том числе, философии сознания, для многих разделов современной логики, для исследований в области моделирования искусственных интеллектуальных систем.
Цель работы заключается в том, чтобы продемонстрировать, каким образом при помощи метафорического принципа возможно зарождение языка. В задачи данной работы входит описание метафоры в рамках существующего на сегодняшний день философского подхода, и развитие этой темы в сторону исследования «метафорического принципа» как важнейшего и родового принципа функционирования языка.
Методология исследования предполагает применение уже существующих способов обсуждения метафор к конкретным примерам языковых практикам, демонстрацию ограниченности некоторых существующих подходов, и выработку новых методов анализа, позволяющих расширить представление о метафоре до наиболее общего «метафорического принципа» языка. На основе данного принципа предполагается построение модели возникновения и развития языка, описание первичных языковых форм.

. Метафора

Впервые термин “метафора” был введён Аристотелем в его работе “Поэтика”: “Метафора - перенесение слова с измененным значением из рода в вид, или из вида в род, или из вида в вид, или по аналогии”. “Перенесение слова с изменённым значением из рода в вид” означает такое перенесение, при котором изначальное значение вкладывается в слово с более распространённым смыслом. Аристотель в данном случае приводит пример со значением слова “стоять”: когда говорят “мой корабль встал”, подразумевают, прежде всего, что он встал на якорь, так как это действие является частным случаем действия “стоять”. Однако Аристотель отмечает и обратное перенесение значения, когда более распространённый смысл вкладывается в выражение частного случая данного смысла. В данном случае нам приводится следующий пример: "Да, Одиссей совершил десятки тысяч дел добрых". Если в первом случае происходило перенесение частного смысла на слово с более распространённым смыслом, то теперь всё наоборот: общий смысл вкладывается в выражение, изначально имеющее более конкретное значение, а именно смысл множественности был вложен в выражение “десятки тысяч”. Согласно данному ранее определению метафоры, следующим типом перенесения будет перенесение из вида в вид. Чтобы точнее понять данный тип перенесения, Аристотель приводит такой пример, а точнее даже два: "отчерпнув душу мечом" и "отрубив (воды от источников) несокрушимой медью". И “отчерпнуть”, и “отрубить” находятся примерно на одинаковом уровне распространённости, то есть оба являются видами, практически схожими по объёму. Более того, они оба относятся к одному виду действия, а именно, к действию “отнять”, вследствие чего два данных понятия могут быть взаимозаменяемы, так как они оба возносятся своим значением к одному и тому же понятию, а так как и “отрубить”, и “отчерпнуть” по объёму не сильно различаются, то и взаимозамена не приведёт к серьёзным изменениям смысла.
Последним способом создания метафоры является аналогия. Он принципиально отличается от двух предыдущих, так как прежде происходит перенос в рамках связанных друг с другом рода и вида, то есть происходило заимствование того же смысла, просто иного уровня обобщённости. Однако при аналогии происходит выход из рамок одного вида, более того, начинают рассматриваться не только сами смыслы, но и отношения между этими смыслами. Аристотель в данном случае приводит следующий пример: “Чаша так же относится к Дионису, как щит к Арею; поэтому можно назвать чашу щитом Диониса, а щит чашей Арея". Начинаются поиски сходства между целыми конструкциями. Более того, в данном случае не обязательно соблюдение правила “из вида в вид”, то есть, чтобы одна конструкция была хотя бы примерно в такой же степени общей, как и другая. При аналогии частные смыслы могут возноситься до уровня самых общих, и наоборот, пример чего мы можем видеть и у Аристотеля: “Что старость для жизни, то вечер для дня; поэтому можно назвать вечер старостью дня, а старость вечером жизни, или, как у Эмпедокла, закатом жизни”. В другом своём произведении, а точнее в “Риторике”, Аристотель указывает, каким образом следует использовать метафору в прозаической речи. Прежде всего, Аристотель указывает на то, что метафора является одним из элементов обыденного языка, употребляемой повсеместно, поэтому она является одним из “разрешённых” приёмов при составлении речей: “Для стиля прозаической речи полезны только имена общеупотребительные прямого смысла и метафоры, а доказательство тому - то, что все пользуются только ими”. Однако так как метафора является загадкой, то есть не просто словом, но по сути своей творением иного смысла, скрытого от прямого взгляда, то и обращаться с ней следует с подобающей осторожностью. “Метафора в высокой степени обладает ясностью, приятностью и необычностью, и её нельзя заимствовать у другого”. То есть, как и в любой обыденной речи, метафора должна быть простой и понятной, без ненужных усложнений. Метафора не должна быть ни комедийной, ни чересчур трагичной или торжественной.
Как мы можем видеть, метафора понималась Аристотелем больше как один из множества простых приёмов по украшению речи. Метафора виделась больше как инструмент поэтов и риторов, и никак иначе. Однако в середине XX века метафора начинает всё чаще фигурировать в философских спорах, и связано это прежде всего с возникновением и развитием аналитической философии, ставившей во главу угла изучение языка. За этот период были сформированы четыре подхода к рассмотрению метафоры: компаративистский, прагматический, семантический и прямолинейный подходы.

1.1 Компаративистский подход

Данный подход является развитием взгляда на метафору, заложенного Квинтилианом. Этот взгляд основывается на приравнивании метафоры к сравнению. То есть метафора содержит в себе те же элементы и тот же массив информации, что и сравнения, и одно в принципе может быть заменено другим. Говоря конкретно о метафоре, Квинтилиан указывает на то, что она является сокращенным сравнением:
“В общих словах, Метафора является сокращенной формой Сравнения; разница лишь в том, что Сравнения - это нечто, что открыто сравниваемо с вещами, что мы хотим описать, в то время как метафора - это одно слово, замещенной другим”.
Подход Квинтилиана подразумевает под собой то, что метафора заключается не в предложениях, а в отдельных словах. То есть понимание метафоры не зависит от всего предложения в целом, но лишь от понимания того, какое слово было заменено, и таким образом прямо указывает на то сравнение, чьим сокращением оно является. Однако данный подход не учитывает момента, когда для понимания метафоры требуется знание не только пары заменяемых слов, но контекста их употребления. В данном случае смысл метафоры заключается не просто в сравнении двух терминов и употреблении одного термина вместо другого, но в постановке одного термина в чужой контекст употребления. Таким образом скрытое, или сокращенное, сравнение перестаёт быть явным, и подобное сравнение нельзя просто увидеть, его приходится додумывать. Именно данный подход к осмыслению метафоры и использовались последующими сторонниками компаративистского подхода. Детальнее всего это направление нашло своё выражение в работах Роберта Фогелина. Согласно его работам, всякое сравнение сводится не только к нахождению общих особенностей, но также напрямую зависит от контекста данного сравнения, так как именно только исходя из контекста может стать явным, какие именно особенности двух сравниваемых предметов рассматриваются как схожие. Кроме того, Р. Фогелин указывает на то, что эти два предмета имеют разную значимость по отношению друг к другу. Они схожи не симметрично, то есть утверждая, что А схоже с Б, мы не можем в равной мере утверждать, что Б схоже с А. В качестве примера Фогелин приводит момент из личного опыта:
“Говоря о собственном опыте, однажды я был поражен сходством между нынешним Папой Римским на фотографии и Арнольдом Палмером. [На тот момент Папа был Джоном Полем II.] Было не трудно определить источник данного сходства: у Папы были глаза Арнольда Палмера. И в то же время меня ничто не принуждало сказать, что Арнольд Палмер похож на Папу Римского. Почему нет? Ответ, я думаю, в том, что глаза Арнольда Палмера - морщинистые и чуть косоглазые - одна из отличительных особенностей его лица: она будет отображаться, например, в изображающих его карикатурах. С другой стороны, глаза Арнольда Палмера не являются отличительной особенностью лица Папы Римского. Говоря совсем грубо, мне кажется, что Папа Римский похож на Арнольда Палмера, но никак наоборот, потому что Папа Римский обладал одной из отличительных особенностей Арнольда Палмера, в то время как Арнольд Палмер не обладал отличительной особенностью Папы Римского”.
Продолжая разбирать особенности контекста сравнения, Фогелин указывает на то, что при всяком сравнении присутствует канон сравнения, выводимый из контекста разговора. Данный канон и определяет, на что следует обращать внимание, какие отличительные и схожие черты подвергаются рассмотрению при сравнении двух предметов. В разговоре при появлении небуквальных выражений, то есть когда говорящий говорит одно, но при этом подразумевает нечто иное, у слушателей начинает работать процесс “корректировки”, то есть восприятия и дальнейшего редактирования предложения у себя в уме таким образом, чтобы оно стало осмысленным в контексте всего разговора. И при выражении сравнения участники разговора могут прибегать к различным канонам. Самый простой из них - обще-преобладающий канон. Этот канон возникает первым, так как он основан на буквальном, очевидном сходстве предметов, “лежащем на поверхности”. Например:
(1)	Снег - это как дождь
Сравнение в данном случае очевидно, как и схожие черты: и то и другое - осадки, падающие с неба, из облаков, и то и другое может быть спрогнозировано и так далее. Однако бывают случаи, когда сравниваются предметы, схожесть которых является не столь очевидной:
(2)	Сессия - это как дождь.
Данное сравнение является небуквальным, переносным и уже не поддается под общий канон, упомянутый ранее. В данном случае говорящий вводит новый канон, который заключается в обходе буквальных признаков предметов, абстрагировании. Слушатели начинают искать условие истинности данного сравнения и, пользуясь нововведенным каноном, выделяют те признаки предметов, которые не замечаются в них с первого раза, а только после обдумывания. И подобное сравнение может быть истинным только в переносном смысле, но не в буквальном. И как уже было указано ранее, подобные сравнения не могут быть перевернуты. Например, говоря о сессии как о дожде мы можем продолжить сравнение:
(3)	Мы можем говорить о сессии как о чем-то, о приближении чего мы практически всегда предупреждены, но не смотря на это, не всегда бываем подготовлены. И даже если у нас есть накопленные знания, своеобразный зонт, позволяющий без волнения пережить это явление, далеко не каждый из нас проходит через сессию не промокнув.
Однако, не смотря на приведенное сравнение, мы не можем говорить о дожде как о чем-то, к чему надо готовиться, читая огромное количество литературы и запасаясь успокоительным. Подобные сравнения не симметричны, и именно поэтому, сказав:
(4)	Дождь - это как сессия.
мы будем иметь в виду нечто совершенно другое, нежели (2).
Как было указано ранее, согласно данному подходу метафоры являются сокращенными сравнениями, поэтому фраза “Сессия - это дождь” может быть приравнена к (2).
Подводя итог, выделим основные моменты данного взгляда на метафору:
1.	Метафора - это сокращенное сравнение;
2.	Данное сравнение не симметрично;
3.	Существуют каноны сравнения, включая общепринятый и не общепринятые;
Не смотря на это, остальные подходы не продолжают традиции Аристотеля и Квинтилиана, но позволяют взглянуть на метафору с совершенно иной стороны. Поэтому сейчас мы перейдем к иному подходу, который видит метафорический процесс в ином ключе, но все же так же основан на некотором упрощенном представлении о метафоре.

1.2 Прагматический подход

Суть прагматического подхода к метафоре заключается в различении произношения, или слов, выражения и смысла, который говорящий вкладывает в эти слова. То есть данный смысл происходит не из слов фразы, но привносится со стороны самим говорящим. Говоря простым языком, “говорим одно, имеем в виду другое”. Первой попыткой философского осмысления метафоры в рамках данного подхода является коммуникативная импликатура Грайса, к разбору которой мы сейчас и приступим.
Импликатура - это результат импликации, то есть вложения в слова смысла, или намек на смысл, отличающийся от прямого смысла данных слов. Импликатура может быть конвенциональной и коммуникативной. Конвенциональная импликатура - заранее известна и связана с общим употреблением тех или иных выражений (пример: “собаку на этом съел”). Коммуникативная импликатура, в свою очередь, подразумевает выведение нового смысла в процессе разговора.
Сам разговор подразумевает последовательность взаимосвязанных фраз, являющейся результатом совместной деятельности его участников. В связи с этим можно сформулировать принцип, согласно которому строится всякое нормальное общение: «Твой коммуникативный вклад на данном шаге диалога должен быть таким, какого требует совместно принятая цель (направление) этого диалога». Данный принцип называется Принципом кооперации. Именно факт не только следованию данному принципу, но и ожиданию того, что твой собеседник также его соблюдает, делает возможным взаимопонимание и всякое общение. Мы можем выделить конкретные постулаты, являющиеся основой соблюдения данного принципа. Все постулаты делятся на четыре категории: Количества, Качества, Отношения и Способа.
Категория Количества:
Постулат 1. «Твое высказывание должно содержать не меньше информации, чем требуется (для выполнения текущих целей диалога)»;
Постулат 2. «Твое высказывание не должно содержать больше информации, чем требуется».
Первый постулат нужен для поддержания хода беседы и, соответственно, успешности кооперации. Второй - для того, чтобы излишность информации не вводила в заблуждение и не уводила разговор с изначально заданной темы.
Категория Качества:
Постулат 1. «Не говори того, что ты считаешь ложным»;
Постулат 2. «Не говори того, для чего у тебя нет достаточных оснований».
Категория Отношения: постулат релевантности или “Не уклоняйся от темы”.
Категория Способа охватывает не то, что человек говорит, но как он говорит. Единый постулат - “Выражайся ясно” - разбивается на несколько частных:
Постулат 1. «Избегай непонятных выражений»;
Постулат 2. «Избегай неоднозначности»;
Постулат 3. «Будь краток (избегай ненужного многословия)»;
Постулат 4. «Будь организован».
Существует несколько путей нарушения данных постулатов. Во-первых, говорящий может нарушит тот или иной постулат не демонстративно, например, постулат Качества, результатом чего будет ложь, или постулат количества, приводящей к уловке в разговоре, в результате чего собеседник вводится в заблуждение. Во-вторых, говорящий может не просто нарушить, но принципиально отказаться от соблюдения постулата. В случае с постулатом Количества это будет отказ от продолжения беседы. Однако возможны ситуации, когда при нарушении того или иного постулата нормальное общение продолжается, так как Принцип Кооперации и ожидание его соблюдения в целом стоят выше соблюдения отдельных постулатов. Существует два типа ситуаций, в которых нарушение постулата практически никак не влияет на целостность разговора:
1.	Ситуация, когда два постулата сталкиваются в противоречии, например, когда соблюдение первого постулата категории Количества невозможно, иначе это приведет к нарушению второго постулата категории Качества. Например:
А - Сколько виноградин было собрано в прошлом году?
Б - Много.
Б в данном случае нарушает постулат Количества, так как не предоставляет требуемой информации, однако делает он это в силу того, что просто не знает истинного ответа на данный вопрос, что и подразумевает своим же ответом.
2.	Ситуация, когда говорящий отказывается от соблюдения постулата демонстративно, то есть говорящий имеет возможность не нарушать постулат, не пытается скрыть своё нарушение и при этом не пытается ввести в заблуждение, то есть уверен в том, что собеседник может его понять. Данный случай обычно является эксплуатацией коммуникативной импликатуры, то есть осознанным её введением. Данная ситуация может быть разделена по нарушаемым постулатам:
2.1. Несоблюдение постулата категории Количества, то есть ситуация, когда говорящий недоговаривает, но при этом подразумевает то, что было недоговорено. Подобное происходит, когда говорящий отвечает вопросом на вопрос, произносит тавтологическое утверждение или намеренно не дает конкретно ту информацию, которую запрашивали. Пример:
А - Он хороший водитель?
Б - Ну, он умеет водить.
В данном случае А известно, что тот, о ком идет разговор, умеет водить, и он знает, что Б это знает, и наоборот. Однако Б говорит нечто очевидное, не предоставляя необходимую информацию, хоть он ей и располагает, что является явным нарушением постулата Количества. Тем самым Б указывает на некомпетентность водителя.
.2. Несоблюдение постулата категории Качества, то есть ситуация, когда слова говорящего в прямом смысле ложны, ложность эта намеренная, и намеренность эта рассчитана на то, что она будет понята собеседником. Такие ситуации являются по сути своей употреблением различных фигур речи: иронии, литоты и, что для нас самое важное, метафоры:
Ирония: о человеке А, который не раз опаздывал на встречи и забывал сделать порученные ему задания, говорят: “А - пунктуальный человек”. В данном случае слушающему, который знает об организованности А, это представляется ложью, однако так как слушающий знает, что говорящий также знает, что это ложь, он делает вывод, что говорящий выражает пропозицию, отличную от прямого смысла сказанного, но в то же время напрямую связанную с данным высказыванием. Ближайшая смыслу данного высказывания отличная от него пропозиция - его отрицание.
Литота: про человека, который не спал на протяжении нескольких дней, говорят: “У него небольшое недосыпание”. Другими словами - преуменьшение.
Метафора: “Она - солнце моего рассвета”. В отличие от иронии, где подразумевалось отрицание высказывания, в данном случае подобное отрицание не возможно в принципе, так как здесь совершается категориальная ошибка. Согласно Грайсу, метафора является попыткой приписывания объекту признака того предмета, к которому говорящий приближает объект своего высказывания, причем сближение это происходит “более или менее причудливым образом”.
Как мы можем видеть, Грайс в своём понимании метафоры обращается к древним подходам, основанным на сходстве или аналогии, к чему впоследствии отнеслись довольно скептически. Серль, например, считал, что довольно сложно увидеть сходство между реальным холодом и людьми, которые холодны к чему-либо в метафорическом смысле. В конце концов Серль приходит к тому, что:
“Вопрос “как работает метафора” очень схож с вопросом “как одни вещи напоминают нам другие вещи?”. Ни на один из эти вопросов не существует единого ответа...”
Это выявляет два немаловажных момента относительно прагматического подхода. Во-первых, следуя Грайсу, коммуникативная импликатура может удастся только в том случае, если при нарушении постулата на ум приходит нечто конкретное и определенное, и ничто иное, однако сам Грайс не объясняет сам процесс связи нарушения с тем, что на приходит ум, и почему это происходит, так как, и это во-вторых, результат использования метафоры часто является непредопределенным, то есть может быть перефразирован более чем одним способом. Данная проблема неопределенности стала одной из причин возникновения и развития теории релевантности Спербера и Уилсона, являющейся переосмыслением прагматики Грайса. Согласно данной теории, всякий разговор, и метафоры в том числе, большую часть речи является несвязанным, так как то, что сказано, отличается от того, что имеется в виду, и приобретает смысл только в момент появления сходства интерпретаций между смыслом, заключенным в произнесенных словах, и смыслом, который говорящий в эти слова вкладывает. В данном случае говорящий может два варианта его понимания слушателем: понимание сильной импликации, то есть того, что заложено в произнесенной фразе, и слабой импликации, то есть того, понимание чего зависит от контекста разговора, цели разговора и т.д.
В общем и целом, понимание слушателем сказанного и подразумеваемого происходит следующим образом: слушатель начинает свое понимание с самого очевидного, то есть с прямого смысла произнесенного. Далее он начинает добавлять вспомогательные посылки, которые, на его взгляд, помогают пониманию, потом, на основе полученного набора посылок, слушатель начинает делать выводы, начиная с легких и очевидных и двигаясь в сторону уменьшения прямой связи с произнесенным. Из полученного набора выводов слушатель оставляет только те, которые кажутся ему наиболее верными и вероятными в данной ситуации. Все это продолжается до достижения “точки безубыточности”, то есть до тех пор, пока полученные выводы компенсируют затраченные усилия на их получение.
Таким образом, предположив, что так проходит всякое понимание слушателем говорящего, говорящий может сделать вывод о том, к чему может привести произнесенная им фраза, но исключительно в общих чертах. Однако, как мы можем быть уверены в том, что понимание слушателем происходит именно подобным образом?
Согласно общему принципу человеческого познания наше внимание всегда направлено на то, что в сложившихся условиях является самым релевантным и ценным для последующего размышления. Более конкретно объект внимания оценивается по двум пунктам: новизна и уместность информации, которую может предоставить объект познания, и количество усилий, которое придется потратить на размышление о нем. Отсюда выводятся два принципа:
Когнитивный Принцип Релевантности: всякий процесс понимания движется в сторону уменьшения очевидности и ясности делаемых выводов, их связи с первоначальным смыслом.
Коммуникативный Принцип Релевантности: говорящий, стремясь привлечь внимание слушателя, имплицитно уверяет его в том, что объект рассмотрения, предоставляемый им, является не просто релевантным, но самым релевантным в рамках сложившихся обстоятельств.
Из данных принципов следует, что со стороны слушателя, в момент полагания им, что данная фраза является достаточно релевантной, он сам обязывается продолжить процесс понимания данной фразы, до тех пор, пока он либо не дойдёт до выводов, стоящих усилий, которые были в данные выводы вложены, либо же сдастся на полпути, передумав относительно достаточности релевантности данной фразы. Говорящий же со своей стороны, тем, что обращает на себя внимание слушателя, имплицитно уверяет его не только в достаточной релевантности того, что он говорит, но и истинности всех возможных выводов, сделанных слушателем, уверенного в том, что произнесенное релевантно.
Однако данная схема работает только в том случае, если те выводы, за которые ручается говорящий, будут так же истинны и релевантны для слушателя. То есть если слушатель решит, что какие-то выводы не относятся к делу или даже противоречат ходу разговора, то он просто обойдет стороной их обдумывание, что может привести к непониманию слушателем говорящего. Отсюда мы видим, что говорящий в таком случае произносит иную фразу, которая, с одной стороны, будет более релевантной для слушателя, а с другой не будет иметь части информации, которая была заложена говорящим в первой фразе. Таким образом мы можем сделать вывод, что для говорящего всегда существует несколько вариантов фраз, и он обязан не только ручаться за релевантность сказанной им фразы по отношению к разговору, но и за релевантность данной фразы интересам слушателя, иначе между говорящим и слушателем начнут возникать недопонимания.
Как мы видим, метафора является одним из вариантов всего набора релевантных фраз, доступных в данной ситуации для говорящего. Если метафора используется в процессе разговора, то это значит, что говорящий посчитал употребление данной метафоры не только релевантным к сложившейся ситуации, но и релевантной для интересов слушателя. Грубо говоря, говорящий знает, что слушатель “поймёт и оценит”. В случае же с письменной или другой подобной же монологичной речью, когда говорящий не имеет прямой связи с слушателем/читателем, и не может ориентироваться на его информационные интересы, то говорящий/пишущий опирается на релевантность фразы всему тексту и, возможно, примерной целевой аудитории.
Подводя итоги, выделим в данном подходе основные пункты, важные для нас при дальнейшем анализе метафоры:
1.	Языковое высказывание зависит не только от говорящего, но и от воспринимающего;
2.	Когнитивный Принцип Релевантности - всякий процесс понимания движется в сторону уменьшения очевидности и ясности делаемых выводов, их связи с первоначальным смыслом;
3.	Коммуникативный Принцип Релевантности - говорящий, стремясь привлечь внимание слушателя, имплицитно уверяет его в том, что объект рассмотрения, предоставляемый им, является не просто релевантным, но самым релевантным в рамках сложившихся обстоятельств;
4.	Метафора как наиболее релевантный вариант из доступных.

1.3 Семантический подход

Семантический подход к пониманию метафоры заключается в том, что метафора рассматривается как результат взаимодействия слов и их смыслов, полученный в результате влияния конкретного контекста произнесения данных слов. То есть если мы принимаем некоторую произнесенную фразу за метафорическую, то она приобретает метафорический смысл, новый и отличный по отношению к её буквальному смыслу. Далее, следуя принципу композициональности, то есть пониманию смысла фразы как результата функции смыслов слов, её составляющих, мы делаем вывод, что данное присвоение метафоричности всей фразе основано на принятии за метафору отдельных её составляющих, то есть конкретного словосочетания или слова. Данная составляющая фразы называется фокусом метафоры. И, основываясь на фокусе, метафоричный смысл распространяется на остальную часть фразы, называемую рамкой метафоры, то есть вся остальная фраза начинает пониматься в ином свете, из неё выводится новый смысл. Однако не стоит понимать рамку метафоры в качестве пассивного участника формирования метафорического смысла. Изначально, столкнувшись с какой-либо фразой, мы пытаемся понять её в буквальном смысле. Если данная фраза содержит метафору, то вся фраза в её буквальном смысле становится несвязной или попросту искаженной. Тогда мы начинаем обращаться к буквальным смыслам каждого слова данной фразы, являющимся более однозначными, и только после этого, в результате соотнесения всех смыслов слов данной фразы друг с другом происходит метафорический поворот, то есть мы, проанализировав всю фразу в свете понимания смысла каждого слова, начинаем понимать её иначе, чем прежде, в метафорическом смысле. Говоря проще, метафора является результатом разрешения семантического напряжения между фокусом и рамкой, и разрешение это проходит как согласно буквальному смыслу фокуса, так и буквальному смыслу всей остальной рамки.
Основателем данного подхода по праву считается Ричардс И.А., впервые выделивший и разобравший такие составляющие метафоры, как “оболочка”, или “vehicle”, и “содержание”, или “tenor”. Однако классический семантический взгляд на метафору, частично уже изложенный нами выше, берет своё начало из работ Макса Блэка. Особенность его подхода к метафоре заключается в том, что он выделяет такие её компоненты, как “фокус” и “рамка”. Фокусом метафоры является слово, в котором сосредоточена и от которого начинается метафоризация. Рамка метафоры - это контекст, окружающий фокус и являющийся обязательным условием для метафоры. Данный контекст может быть не только письменным, то есть заключаться в предложении или тексте, в котором метафора была употреблена, но также и в иных обстоятельствах, как например интонация, исторический контекст и т.д. Рамка метафоры позволяет понимать фокус метафоры не в её буквальном, но в ином, нестандартном смысле.
Цель же метафоры заключается в том, чтобы в более краткой форме выразить смысл другого выражения, являющегося буквальным. Здесь Блэк вводит такое понятие, как “субституция”. Субституциональный взгляд на метафору заключается как раз в том, что метафора понимается как замена буквального выражения. Говоря более простыми словами, метафоры - это когда “говорят одно, а имеют в виду другое”. В связи с этим возникает вопрос - а для чего метафора тогда вообще нужна, если тот же самый смысл может быть выражен буквальной фразой? Блэк предлагает два ответа на этот вопрос. Во-первых, буквальный эквивалент метафоры далеко не всегда присутствует, в связи с чем метафора является единственным способом передачи необходимого смысла. Многие слова, которые вряд ли покажутся нам метафоричными, изначально были именно метафорами: “ребро” куба, “ножка” стола, чайный “носик” и так далее. Когда же метафора не призвана восполнить недостаток в словаре, то используется она исключительно в стилистических целях. Существует множество объяснений, отчего метафора является допустимым способом улучшения стилистики текста: может быть, читателю нравится решать головоломки, может быть - “приятное удивление”, а может метафора доставляет читателю удовольствие каким-то иным способом. Как пишет сам Макс Блэк: ”Все эти «объяснения», как мне кажется, основываются на следующем принципе: если у тебя вызывает сомнение какая-нибудь особенность языка, приписывай ее существование удовольствию, которое она доставляет читателю. Неоспоримое достоинство этого принципа заключается в том, что он проходит всегда, даже при отсутствии каких-либо свидетельств в его пользу”.
Субстициональный взгляд на метафору является одним из проявлений теории “общего” языка, согласно которой любое смысловое, или семантическое, изменение, является следствием изменения или замены буквального значения. То есть если у нас есть образное выражение, то за этим выражением всегда будет стоять буквальное выражение, к которому можно прийти, проделав операцию, обратную той, благодаря которой выражения из буквального стало образным. Но какие именно операции используются в данном случае? В основном это сравнение или аналогия. И здесь, наряду с субституциональной метафорой, можно выделить метафору как эллиптическое, или сокращенное, сравнение. С одной стороны, и то, и другое заменяют собой буквальное и более развернутое выражение, и к тому же сравнение может лежать в основе субстинциоальной метафоры, в то же время, если субстициональная метафора является полной заменой буквального выражения, то в случае с эллиптическим сравнением основное отличие от буквального оригинала будет заключаться в отсутствии прямого сравнения, выражающегося в союзе “как”. Подобный подход Макс Блэк считает неподходящим, в том числе из-за размытости критериев сравнения, требующих уточнений. В случае же с метафорой, считает Блэк, уточнения не имеют места быть, так как метафора сама создает точки сходства между двумя объектами, а не находит их, как это делает сравнение.
Здесь мы подошли к иной точке зрения на метафору. Блэк называет её интеракционисткой, и заключается она в понимании метафоры как во влиянии рамки на наше восприятие фокуса метафоры. Данное влияние основано на “системе общепринятых ассоциаций”. Такая система присутствует в любой культуре и в общем и целом она везде одинакова, исключая индивидуальные моменты, зависящие от особенностей той или иной культуры. Говоря кратко, каждое понятие имеет набор общепринятых ассоциаций, всплывающих в уме при упоминании этого самого понятия. Данные ассоциации играют ключевую роль в процессе метафоризации. Когда мы воспринимаем фокус в рамке, мы проецируем ассоциации, связанные с рамкой метафоры, на фокус. Например, “Машина - это зверь”. Прежде всего мы определяем для себя общие ассоциации, связанные с понятием “зверь” (жестокость, дикость, возможность приручить), после мы находим в понятии “машина” общие точки, к которым определенные ассоциации в принципе могут быть отнесены, и после уже воспринимаем фокус (“машину”) в свете новых ассоциаций.
Следует указать на то, что данные процесс имеет побочные последствия. Во-первых, выделяя и приписывая фокусу одни ассоциации, мы тем самым затеняем другие его ассоциации (в нашем случае, видя в машине зверя, мы “забываем”, что машина - творение рук человека, и всё её поведение зависит исключительно от того, кто её сделал и кто ей управляет). Во-вторых, проецируя ассоциации с рамки на фокус, возможно обратное влияние, и мы начнем иначе воспринимать саму рамку (например, зверь, как и машина, становится для нас бездушным механизмом).
Как мы можем видеть, интеракционисткий взгляд метафору, отстаиваемый Максом Блэком, является более сложной и более полной системой, нежели сравнительный или субстициональный подходы. Здесь метафора воспринимается как нечто единое и цельное, что невозможно передать буквальной перефразой.
Подводя итог, мы можем выделить следующие пункты:
1.	В метафоре выделяются фокус метафоры (само слово или словосочетание) и её рамка (контекст, не ограниченный одним лишь текстом);
2.	Цели метафоры: практические и эстетические;
3.	Интеркационисткий подход: образование метафоры посредством взаимовлияния фокуса и рамки друг на друга посредством “системы общепринятых ассоциаций”.

1.4 Концептуальная метафора

Данный подход к пониманию метафоры интересен прежде всего тем, что он даёт метафоре более масштабный и существенный статус, чем во всех остальных взглядах. Авторами данного подхода являются Джордж Лакофф и Марк Джонсон. Также, как и в остальных философских подходах к метафоре, Лакофф и Джонсон не считают её каким-то риторическим приёмом. Напротив, для них метафора является способом систематизации, структурирования и познания мира, помогающим нам в объяснении окружающих нас явлений. Более того, метафора - это даже не один из инструментов, которому есть альтернативы, метафора пронизывает нашу обыденную речь и наше мышление:
“Для большинства людей метафора является инструментом поэтического воображения и риторических излишеств - частью какого-то особенного, а не повседневного языка. Более того, метафора обычно рассматривается как собственно языковая характеристика, связанная скорее со словами, чем с мышлением и деятельностью. По этой причине множество людей считает, что они прекрасно обходятся без метафор. Вопреки этому мнению мы обнаружили, что метафора пронизывает нашу повседневную жизнь, причем не только язык, но и мышление и деятельность. Наша обыденная понятийная система, в рамках которой мы думаем и действуем, по сути своей метафорична”.
В качестве простого и показательного примера авторы приводят метафору “СПОР - ЭТО ВОЙНА”. Они приводят множество различных примеров, доказывающих данную точку зрения и демонстрирующих, как мы используем метафору для описания происходящего посредством терминов, принадлежащих иному понятию:
“Мы рассматриваем человека, с которым спорим, как противника. Мы атакуем его позиции и защищаем свои. Мы побеждаем или проигрываем. Мы разрабатываем и используем стратегии”.
Основываясь на это, они дают определение сути метафоры: “Суть метафоры - это понимание и переживание сущности (thing) одного вида в терминах сущности другого вида”. Это ясно дает понять, что метафора не приравнивает две разные сущности, но одна сущность структурируется и осознается как таковая в терминах другой. Метафоры по сути дела облегчают наш процесс мышления, позволяя рассуждать о достаточно абстрактных вещах терминами, основанными на эмпирическом опыте. Данные концепты выстраиваются в единую когнитивную схему, основанную на самом участнике разговора, или когнитивном агенте. То есть эмпирический опыт происходит не из универсального взгляда на мир со стороны, но с позиции субъекта, отчего все концептуальные метафоры включают в себя субъективные позиции, когда схема выстраивается вокруг когнитивного агента. Таким образом, всякая концептуальная структура берёт своё начало в наших нейронных структурах и сенсорном опыте, ими обеспеченным. Однако концептуальная метафора не только структурирует наше понимание тех или иных сущностей, выводя конкретный концепт, одновременно помогающий нам в понимании и выражении происходящего, но и ставит границы, не позволяющие нам видеть иные стороны обсуждаемого. Концептуальная метафора “формирует” наш опыт, создавая по сути дела “новые реальности”:
“Новые метафоры обладают способностью творить новую реальность. Это может случиться, если мы начнем постигать опыт на языке метафоры, и это станет более глубокой реальностью, если мы начнем на ее языке действовать. Если новая метафора становится частью понятийной системы, служащей основанием нашей деятельности, она изменит эту систему, а также порождаемые ею представления и действия. Многие изменения в культуре возникают как следствия усвоения новых метафорических понятий и утраты старых. Например, западное влияние на мировые культуры частично объясняется внесением в них метафоры ВРЕМЯ - ЭТО ДЕНЬГИ”.
Метафора, помимо “высвечивания” определенных аспектов понятия, к которому была применена метафора, так же и “затемняет” другие. Она заставляет обращать внимание на конкретные черты понятия, подчас заставляя нас думать, что они единственные, или, по крайней мере, определяющие. Например, метафора СПОР - ЭТО ВОЙНА “высвечивает” агрессивные и оппонентские стороны понятия “спор”, заставляя нас подходить к вопросу спора именно со стороны противостояния, атаки, наступления и так далее. Однако, “высвечивая” данные признаки, данная метафора так же “затемняет” другие, как например то, что спор - это прежде всего сотрудничество в поиске истины:
“Та же системность, которая позволяет нам осмыслять некоторый аспект одного концепта в терминах другого (например, интерпретировать спор как войну), с неизбежностью «затемняет» другие стороны этого концепта. Позволяя сфокусировать внимание на одном аспекте понятия (например, на «военной» стороне спора), метафора может препятствовать тому, чтобы мы заметили другие аспекты понятия, несовместимые с нею. Например, в пылу спора, намереваясь атаковать позиции противника и защищать свои, мы теряем из виду кооперативность спора”.
Как мы видим, согласно Лакоффу и Джонсону, метафора является не просто частным моментом переносного смысла, но системообразующим принципом, позволяющим нам подниматься по ступеням абстракции. Здесь можно выделить следующие пункты:
1.	Системообразующая функция - метафора является источником категоризации и структурирования нашего познания мира и мыслительных процессов;
2.	Нейронная основа - метафоры выбираются не просто так, но согласно одному важному принципу - они основаны не на объективном мировосприятии, но на субъективном сенсомоторном опыте, личном телесном взаимодействии с окружающей средой;
3.	“Высвечивание” и “затемнение” - метафора не только помогает выделить существенные стороны осмысливаемого понятия, но и затемняет другие, не менее важные аспекты. Метафора таким образом творит “новую реальность”, в которой мыслят и действуют согласно принятой концептуальной метафоре.

.5 “Прямолинейный” подход

Этот подход не понимает метафору как нечто находящееся в словах или вводимых смыслах. В данном взгляде на метафору превалирует значимость контекста произнесения той или иной фразы. Согласно “эффекту рамки” Ричарда Морана, метафора образуется за счет расположения двух подчас противоречащих смыслов рядом друг с другом, и один из данных смыслов - первичный, то есть именно на него обращается внимание, второй же - вторичный, то есть является “рамкой”, в свете которой первичный смысл начинает пониматься иначе. Отсюда следует, что парафразирование является не способом передать метафоричный смысл иными словами, как мы привыкли думать, но именно способом, параллельным по своей сути “эффекту рамки”, то есть он так же направлен на сообщение новой информации о первичном смысле. Более того, согласно данному подходу метафоричный смысл не является чем-то, что находится в слове или фразе, метафорический смысл - это не причина, а следствие метафорического понимания как процесса. То есть метафора как таковая появляется не в момент решения говорящим сказать метафору, а тогда, когда воспринимающий решает интерпретировать её как метафору. У фразы, содержащей в себе метафору, нет нескольких смыслов, но только один. В отличие от иных подходов, где воспринимающий является пассивной стороной в процессе формирования метафоры, то есть он идёт за говорящим, пытаясь его понять, в данном случае воспринимающий стоит наравне с говорящим и принимает равное активное участие в формировании метафорического смысла. Более того, данный метафорический смысл как результат в большой степени зависит и от воспринимающего, а не только от говорящего. Метафорическая истина в данном случае будет результатом удачной метафорической интерпретации, то есть, опять же, следствием формирования метафорического смысла, а не чем-то, что изначально вложено говорящим в произнесенную фразу. Если же слушающий не смог прийти к данной истине, то это не значит, что он понял только буквальный смысл фразы и не распознал дополнительный метафорический смысл, он просто не понял фразу.
Для лучшего понимания данной системы приведем два аспекта “прямолинейного” подхода к метафоре по версии Дэвидсона. Во-первых, Дэвидсон проводит аналогию между метафорой и шуткой. В обоих случаях как от говорящего, так и от слушающего требуется наличие творческих способностей. Не следует путать применение данных способностей с задаванием особых правил интерпретации в конкретной коммуникативной ситуации, так как изначально именно благодаря данным способностям стало возможным появление данной фразы. И так же, как в шутке, в метафоре есть свой смысл (point), не являющийся “вторым” и так далее, не понимание которого является непониманием всего высказывания в целом. Во-вторых, по Дэвидсону метафоры не обладают несколькими значениями, как считают многие сторонники других подходов, в особенности семантического. Значение всего метафорического высказывания складывается исключительно из буквальных значений каждого слова данного высказывания, и не из чего иного. То есть когда мы пытаемся понять метафору, мы не идем по пути поиска особого смысла, который будет привнесен извне и сделает набор буквальных значений осмысленным. Метафорический смысл как понятие имеет право на существование, но только в том плане, что он не предшествует, а следует из понимания метафорического высказывания. Метафорический смысл - это результат высказывания, и отсюда метафорической истиной является оценка успешности достижения данного результата.
Так же метафора не может называться скрытым сравнением. Сравнение по сути своей является прямым указанием на те или иные общие черты между сравниваемыми объектами, то есть сравнение напрямую говорит, в чем именно находится сходство. В метафоре же всё работает иначе. Метафора указывает не конкретную точку пересечения, но направление движения мысли, без указания пункта назначения. По сути метафора как таковая не может иметь какой-либо пропозициональности, своего четкого значения. Метафора - это момент прозрения, явившийся следствием восприятия буквального смысла одного слова метафорической фразы в свете другого.
Подводя итог, в данном подходе можно выделить следующие ключевые моменты:
1.	Метафора образуется в момент восприятия её как метафоры;
2.	Метафора - это взаимодействие буквальных, а не скрытых, смыслов слов предложения.

. “Философские исследования”
метафора язык витгенштейн философия
“Философские исследования” были опубликованы после смерти автора, Людвига Витгенштейна, в 1953 году. Однако прежде чем приступить к их рассмотрению и дальнейшей с ними работе, следует сначала вкратце описать философскую предысторию Витгенштейна, дабы понять, на что именно данные исследования являются реакцией.
век для философии - век лингвистического поворота. Поворота от абсолютного идеализма к новой волне позитивизма. Основания для подобного изменения в умах философов крылись прежде всего в стремлении прийти к ясному и обоснованному выражению мыслей, к четким и обоснованным высказываниям, чего не хватало приверженцам абсолютного идеализма. И попытки к достижению ясности заключались в том, чтобы избавиться от недостатков обыденного языка, его парадоксов и несостоятельности, так как считалось, что именно это является основной причиной возникновения необоснованных заблуждений. Подобный взгляд на язык привел к тому, что главной задачей философии стала языковая ясность, исключение всякой возможности двусмысленности. И именно в такое философское настроение окунается молодой инженер Людвиг Витгенштейн, после того, как впечатлился работой Б. Рассела “Принципы математики”. В 1911 году Витгенштейн начал учиться у Рассела, и десять лет спустя, в 1921 году, на свет выходит его первая работа “Логико-философский трактат”. Описывая данную работу в двух словах, вполне справедливым будет замечание, что она написана в духе того времени. И более того, в дальнейшем она на этот самый дух оказала самое непосредственное влияние. Задача работы - добиться ясности в языке путем разделения между тем, о чем мы можем говорить с уверенностью, и тем, о чем говорить не следует. Говоря проще, постижение мира определяется границами языка, а именно границей между осмысленным и бессмысленным. Согласно “Логико-философскому трактату” язык представляет собой логическую структуру, являющуюся отражением мира, его “зеркалом”. Границы языка и мира в данном случае совпадают, что и ведет к тому, что “осмысленным” языком является только тот, что находится в границах, так как только в этом случае он действует в рамках мира, основываясь на объектах и фактах, содержащие в себе истинность или ложность. Всё то, что выходит за данные границы, не может быть как ни истинным, так и ни ложным, то есть “бессмысленным”, и о подобном следует молчать.
Таким образом Витгенштейн стремился не только избавиться от недостатков обыденного языка, показав его несостоятельность в плане принадлежности границам мира, но и вывести метод, благодаря которому философия перестанет заниматься вещами и пытаться решить проблемы, решения которых не могут существовать по своей природе.
Как и многие другие концепции того времени, подход Витгенштейна натолкнулся на одно главное и практически непреодолимое препятствие - каким бы идеальным ни был описанный им язык, и как бы хорошо он не выявлял осмысленную структуру мира, он был невероятно далек от реального, обыденного языка.
После того, как работа вышла в свет в 1921 году, Витгенштейн перестал заниматься философией. К этому занятию он возвращается только в 1929 году, защитив диссертацию и приступив к преподаванию в Кембридже. К этому моменту Витгенштейн основательно пересмотрел свои прежние позиции, практически полностью отказавшись от них. Это знаменует собой начало второго периода его философии, основные позиции и идеи которого наиболее полно выражены в его работе “Философские исследования”, опубликованной после его смерти.
В “Философских исследованиях” Витгенштейн отказывается от прежнего взгляда на язык, больше не пытаясь найти и выделить в нем “идеальные структуры”, на которые нарастает в процессе употребления язык обыденный, заслоняющий собой суть и истинное предназначение языка. Теперь Витгенштейн предлагает взглянуть на наш обычный язык, который используется в нашей повседневной жизни. Особо акцентируется прагматический аспект языковой деятельности.
Прежде всего Витгенштейн настаивает на функциональном разнообразии языка. Если ранее считалось, что единственной целью языка было передавать мысли о вещах, то теперь Витгенштейн доказывает, что язык разнообразен по своему применению. В качестве доказательства данной позиции достаточно вспомнить, что язык состоит не только из утвердительных предложений и высказываний, в нем также присутствуют вопросы, приказы, восклицания и так далее. Более того, Витгенштейн считает, что мы не в состоянии ограничить разнообразие типов высказываний, что в реальности, а именно в повседневной языковой практике, подобных типов неисчислимое множество:
“23. Сколько же существует типов предложения? Скажем, утверждение, вопрос, повеление? Имеется бесчисленное множество таких типов бесконечно разнообразны виды употребления всего того, что мы называем "знаками", "словами", "предложениями". И эта множественность не представляет собой чего-то устойчивого, раз и навсегда данного, наоборот, возникают новые типы языка, или, можно сказать, новые языковые игры, а другие устаревают и забываются. (Приблизительную картину этого процесса способны дать нам изменения в математике.)”.
Витгенштейн спускается с высот идеального языка и стремится найти ответы на те же вопросы, что и прежде, но уже с совершенно других позиций. Теперь он не стремится избавиться от недостатков обыденного языка, пытаясь найти единую абсолютную логику, напротив, он указывает на то, что с разнообразием языковых применений и языковых ситуаций приходит и разнообразие принципов языкового применения. Но он все же пытается разработать метод, который позволил бы выявлять неверное понимание языка.
Прежде всего Витгенштейн начинает с нового подхода к пониманию “значения” слова. Согласно классическому пониманию языка, за каждым словом закреплено конкретное значение, на которое это слово указывает. С одной стороны, это кажется нам упорядочивающим моментом языка, благодаря которому мы можем с уверенностью говорить о том, что истинно, а что ложно. Всё, что для этого нужно, это взглянуть на значения, на то, существуют ли объекты, на которые данные слова указывают. Однако это влечет за собой множество новых проблем. Во-вторых, подобный взгляд на значение приводит к тому, что мы смотрим на язык как на совокупность утвердительных предложений. Таким образом для нас и пропадает всякая важность вопросительных, восклицательных и иных форм высказываний. И всё это вытекает из классического взгляда на единство значения.
Для решения данной проблемы и в духе обращения к обыденному языку Витгенштейн обращается к практикам обучения языку ребенка. И это действительно важно, что мы рассматриваем случай с ребенком, потому что когда новому языку обучается взрослый человек, у него уже есть языковая основа, на которую новое языковое употребление по большей мере накладывается. Поэтому и рассматривается ситуация с ребенком, у которого подобного языкового бэкграунда нет, что позволяет нам говорить об обучении языка в целом. Итак, согласно классической традиции, ребенок заучивает слова в паре с их значениями. Весь процесс его обучения укладывается в формирование внутреннего словаря вкупе с обучением грамматическим правилам, согласно которым данные слова складываются друг с другом. Но Витгенштейн показал, что процесс обучения языку проходит таким образом, что ребенок обучается использованию слов, тому, как, в каких ситуациях и когда они используется и каков результат достигается при этом. Ребенок не заучивает язык, а обучается его употреблению.
Для более четкого понимания происходящего Витгенштейн вводит новый метод, своеобразный мыслительный эксперимент, который он называет “языковыми играми”. Сначала Витгенштейн, под вторым пунктом (2) “Философских исследований” приводит пример примитивного языка, который соответствует картине, представленной Августином в Исповеди (I/8). Данный язык, как он описан Августином, совпадает с классическим взглядом на язык в целом, и именно с этим и спорит Витгенштейн, демонстрируя недостатки данного подхода к языку путем мысленного эксперимента:
“2. Приведенное выше философское понятие значения коренится в примитивном представлении о способе функционирования языка. Или же, можно сказать, в представлении о более примитивном языке, чем наш. Представим себе язык, для которого верно описание, данное Августином. Этот язык должен обеспечить взаимопонимание между строителем A и его помощником B. A возводит здание из строительных камней блоков, колонн, плит и балок. B должен подавать камни в том порядке, в каком они нужны A. Для этого они пользуются языком, состоящим из слов: "блок", "колонна", "плита", "балка". A выкрикивает эти слова, B доставляет тот камень, который его научили подавать при соответствующей команде. Рассматривай это как завершенный примитивный язык”.
Данный мысленный эксперимент служит демонстрации возможностей языка, как он представляется Августину и многим современникам Витгенштейна. Этот эксперимент сам Витгенштейн позднее называет “языковой игрой”:
“7. В практике употребления языка (2) один выкрикивает слова, другой действует в соответствии с ними; при обучении же языку происходит следующее: обучаемый называет предметы; то есть, когда учитель указывает ему камень, он произносит слово. А вот и еще более простое упражнение: учащийся произносит слово вслед за учителем. Оба процесса похожи на язык. К тому же весь процесс употребления слов в языке (2) можно представить и в качестве одной из тех игр, с помощью которых дети овладевают родным языком. Я буду называть эти игры "языковыми играми" и говорить иногда о некоем примитивном языке как о языковой игре. Процессы наименования камней и повторения слов за кем-то также можно назвать языковыми играми. <…> "Языковой игрой" я буду называть также единое целое: язык и действия, с которыми он переплетен”.
Отсюда мы замечаем, что языковой игрой обозначается не только процесс обучения языку и искусственно сформированные модели примитивных языков, но и реальное использование языка и соответствующих реальных практик, как единое целое. Языковой игрой является один из эпизодов использования языка, который можно быть выделен из живой языковой практики и представлен в виде примитивной модели, достаточно законченной, чтобы с ней можно было работать отдельно.
Результатом обращения к «языковым играм» стал отличный от классического взгляд на значение. Для примера слово “стол”. С одной стороны, мы можем с уверенностью утверждать, какое значение заключает в себе данное слово, и с этим не должно возникнуть никаких проблем. Даже если разные столы имеют серьёзные различия, мы можем выделить в них единый набор признаков, присущий им всем, который мы и сможем выделить в “суть” стола, в его определение. Однако, как только мы начнём копать глубже, у нас на пути будут вставать серьёзные проблемы. Мы начинаем встречать более непривычные употребления слова “стол”: "стол переговоров", "убрать в стол", "шведский стол", "концентрационный стол". Мы видим, что слово “стол” приобретает множество самых разнообразных значений, и что-то общее становится найти всё труднее. В конце концов мы убеждаемся, что “общего” у слова “стол” нет вовсе, что все его значения связаны друг с другом переплетением признаков. То же самое и демонстрирует нам Витгенштейн со словом “игра”:
“66. Рассмотрим, например, процессы, которые мы называем "играми". Я имею в виду игры на доске, игры в карты, с мячом, борьбу и т.д. Что общего у них всех? Не говори "В них должно быть что-то общее, иначе их не называли бы "играми", но присмотрись, нет ли чего-нибудь общего для них всех. Ведь, глядя на них, ты не видишь чего-то общего, присущего им всем, но замечаешь подобия, родство, и притом целый ряд таких общих черт. Как уже говорилось: не думай, а смотри! Присмотрись, например, к играм на доске с многообразным их родством. Затем перейди к играм в карты <…> Сравни шахматы с игрой в крестики и нолики. Во всех ли играх есть выигрыш и проигрыш, всегда ли присутствует элемент соревновательности между игроками? Подумай о пасьянсах. В играх с мячом есть победа и поражение. Но в игре ребенка, бросающего мяч в стену и ловящего его, этот признак отсутствует. Посмотри, какую роль играет искусство и везение. И как различны искусность в шахматах и в теннисе. <…> И так мы могли бы перебрать многие, многие виды игр, наблюдая, как появляется и исчезает сходство между ними. А результат этого рассмотрения таков: мы видим сложную сеть подобий, накладывающихся друг на друга и переплетающихся друг с другом, сходств в большом и малом”.
Как мы видим, мы не способны свети разные значения слова к одному, мы вынуждены оперировать значениями исходя из ситуации и применять то или иное слово. И Витгенштейн дает название данной переплетающейся в самой себе “сети” значений - “семейные сходства”:
“67. Я не могу охарактеризовать эти подобия лучше, чем назвав их "семейными сходствами", ибо так же накладываются и переплетаются сходства, существующие у членов одной семьи: рост, черты лица, цвет глаз, походка, темперамент и т.д. и т.п. И я скажу, что "игры" образуют семью. И так же образуют семью, например, виды чисел. Почему мы называем нечто "числом"? Ну, видимо, потому, что оно обладает неким прямым родством со многим, что до этого уже называлось числом; и этим оно, можно сказать, обретает косвенное родство с чем-то другим, что мы тоже называем так. И мы расширяем наше понятие числа подобно тому, как при прядении нити сплетаем волокно с волокном. <…> Вполне можно было бы также сказать: нечто проходит через всю нить а именно непрерывное наложение ее волокон друг на друга”.
Итак, любое слово может иметь несколько значений, которые связаны между собой “семейными сходствами”, и при этом не иметь единого значения, или набора признаков, определяющих “суть” данного слова, или его определение.
Подобный взгляд на значение по-новому демонстрирует нам его природу. Уже ясно, что оно не является объектом, на который указывает слово. Скорее совокупность значений слова является совокупностью его употреблений, его использований. По сути дела, слово в данном случае предстает перед нами в виде инструмента, который мы используем для достижения той или иной цели:
“43. Для большого класса случаев хотя и не для всех, где употребляется слово "значение", можно дать следующее его определение: значение слова это его употребление в языке”.
Таким образом мы можем сказать, что данные значения являются “инструментальными”, так как являют собой инструментальным использованием слова в той или иной ситуации.
Этим не исчерпывается изложение философской позиции Витгенштейна, выраженной в его “Философских исследованиях”, так как в них присутствует намного больше того, что было описано выше. Однако эти позиции являются необходимым минимумом для дальнейшего продвидения к нашей первоначальной цели, заключающейся в рассмотрении метафоры в рамках философии позднего Витгенштейна и выведении метафорического принципа. И теперь, когда мы более-менее разобрались с основными позициями, мы можем обратиться к вопросу - какое место занимает во всем этом метафора?

3. Метафора в философии позднего Витгенштейна

Сам Витгенштейн в своей работе “Философские исследования” упоминает термин “метафора” лишь несколько раз, и в каждом из случаев это является лишь обычным языковым употреблением, но не уточнением или определением термина в рамках его философии. Возможно, данный вопрос не был достаточно популярен в то время, или же решение данной проблемы никак не помогало Витгенштейну в изложении его философской концепции, однако вскоре мы увидим, что решение вопроса метафоры в рамках его философского подхода открывает для нас множество интересных моментов и решает некоторые проблемы.

.1 Классический подход к пониманию значения

Прежде всего следует начать с того, что практически ни один из подходов к метафоре, изложенных до этого, не подходят под понимание языка, выраженного в “Философских исследованиях”. Всё дело в том, что эти подходы основаны на классическом понимании связи слова и его значения, против которого и выступает Витгенштейн. Согласно тому подходу, выражаясь фигурально, язык - это материал, которым мы оперируем. Грубо говоря, построение предложение представляет из себя складывание кирпичиков в ряд. Кирпичики, или слова, бывают разных типов, которым соответствуют форма сочленения с другими кирпичиками, то есть, говоря обобщенно, один тип кирпичиков имеет на своем крае такой вид зазубрин, что с ним можно положить только определенные типы других кирпичиков, так как только в данном случае ряд кирпичиков в целом будет представлять из себя полноценное и надежное предложение. Далее на этот ряд ложится другой ряд, и так далее, пока не будет готова стена - полноценный текст. Данную метафору можно продолжить, начав говорить о дискурсе как о строящимся здании, которое постоянно переделывается, но тогда мы можем зайти слишком далеко. Сейчас для нас важно построение предложения из таких кирпичиков, потому что на данном примере будет легче объяснить, в чем сходство и различие вышеизложенных подходов.
Начнем со сравнительного подхода. Согласно этому взгляду, метафора представляет из себя сокращенное сравнение. Данное сокращение может выражаться как в отсутствии союза “как”, так и в сокращении целого выражения. Обращаясь к нашему образу языка, метафорой в данном случае будет кирпичик, который не принадлежит своему месту, но при этом достаточно схож сочленениями, чтобы не обрушить всю стену. Польза от такого кирпичика в данном случае будет в основном эстетическая, так как вместо одного или нескольких ожидаемых обычных кирпичных блоков мы видим кирпичик другого вида и расцветки, что помогает нам разнообразить однотонность “стены”.
Дабы упростить задачу, обратимся к основным пунктам, выраженным в конце подглавы 1.1:
.1.1. Метафора - это сокращенное сравнение:
Об этом мы уже успели поговорить выше. Метафорой в данном случае является кирпичик или их набор, который может быть заменен более привычным кирпичиком или их набором. Более того, в данном случае, надежность ряда, а соответственно и всей стены, при данной замене значительно увеличится, так как метафора в данном случае представляет из себя уменьшение устойчивости путем введения новых и непривычных элементов.
1.1.2. Сравнение не симметрично:
В нашем случае это значит, что если мы возьмем обычный набор блоков, принадлежащих своему месту, и заменим его “метафоричным” блоком, то это вовсе не значит, что мы можем прийти в ряд блоков, являющийся привычным местом блока, ставшего “метафоричным”, и поставить на его место те самые блоки, которые мы до этого заменили “метафоричным”. По сути дела, данный тезис говорит нам о различии объекта и субъекта сравнения. Субъект - это то, что сравнивается, а объект - это то, с чем происходит сравнение. Перекладывая это на нашу картину осмысления происходящего, субъектом являются кирпичики, которые покинули свое привычное место, а объектом - новый или новые кирпичики, которые ставятся на только что освободившееся место. В таком случае, при акцентировании внимания на том, что статус двух частей сравнения различается, было бы разумным предположить, что если мы у этих частей поменяем статусы, то и результат будет совершенно иным.
1.1.3. Существуют каноны сравнения, включая общепринятый и не общепринятые:
Здесь это означает лишь то, что у нас есть привычные схемы замены одних кирпичиков на другие, общепринятые схемы, используя которые мы будем более-менее уверены в устойчивости нашей (языковой) конструкции. Отход же от данных привычных схем заставляет нас задумываться в устойчивости ряда, отчего мы начинаем обращать внимание на замену, пытаясь её осмыслить и проследить возможные недостатки и достоинства данного шага.
Как мы можем видеть, данный образ языка довольно хорошо отвечает требованиям компаративисткого подхода к метафоре. Однако это вовсе не значит, что данный образ является полноценным для наших целей, так как он может подходить только для взгляда на метафору как на скрытое сравнение. Дабы это выяснить, нам следует обратиться к рассмотрению следующего подхода.
А следующим рассматриваемым подходом является прагматический подход. Как и в случае с компаративистким подходом, мы будем опираться на основные пункты, выделенные в конце соответствующей подглавы.
1.2.1 Языковое высказывание зависит не только от говорящего, но и от воспринимающего;
Данный пункт привносит новое в наш образ языка, однако он является логичным по своей сути. Мы строим стену не посреди пустого поля, чтобы она осталась там в забытии. Эта стена возводится для того, чтобы на неё посмотрели и воспользовались ей другие. Оставим в стороне телеологический вопрос языкового высказывания, так как это не входит в перечень наших задач, но одно остается неизменным - мы говорим для того, чтобы нашу речь восприняли другие. Говоря о дискурсе, уже упомянутом выше, процесс разговора представляет собой постройку не только одной стены, но целого здания, для чего требуется несколько участников. В данном случае одним из главных критериев надежности стены является не только её устойчивость как самодостаточной конструкции, но её устойчивость в рамках совместного строительства. Мы строим стену, чтобы наш соучастник либо принял возведенную конструкцию, либо начал воздвигать свою собственную, являющейся продолжением или поддержкой уже возведенной стены, либо же наоборот, лишающую стену оппонента всякой надежности или актуальности. Таким образом мы видим, что по данному пункту наше образное понимание языка является достаточно полноценным.
.2.2. Когнитивный Принцип Релевантности:
Данный принцип описывает для нас процесс понимания, заключающийся в том, что изначально слушающий воспринимает самый очевидный смысл произнесенного, и, в случае необходимости, движется в сторону уменьшения очевидности и ясности произнесенного. В случае с нашим образом языка, если ряд состоит из очевидных блоков, то есть блоков, представляющих нам самое простое сочленение, то и понимание данного ряда является максимально очевидным. Однако в случае, если в данном ряде встречаются блоки, непривычные для подобного вида ряда в целом, воспринимающий, усомнившись в очевидности произнесенного, или в устойчивости конструкции, начинает присматриваться к качеству постройки, а именно к тому, как именно сочленяются блоки, как это влияет на ряд блоков, а в дальнейшем и на всю стену в целом. Как уже было сказано, данный принцип по сути своей является описанием процесса проверки устойчивости конструкции, возводимой говорящим.
.2.3. Коммуникативный Принцип Релевантности:
Однако один Когнитивный принцип не был бы достаточным условием для успешной коммуникации, так как если мы примем его как единственно существующий, то не редка была бы ситуация, когда при малейшем намеке на отсутствие очевидности и ясности высказывания слушающий просто на просто отказывался бы от дальнейшего сотрудничества. В данном случае, так как такие ситуации хоть и возможны, но довольно редки, и был выведен второй принцип релевантности, а именно Коммуникативный Принцип Релевантности. Согласно данному принципу говорящий имплицитно подразумевает, что то, что он говорит, не только может быть воспринято на определенном уровне ясности, но и является релевантным для данной коммуникативной ситуации. Переводя это в термины нашего образа языка, когда двое строят здание, один ожидает от другого, что конструкция, возводимая другим, является актуальной для их общей задачи. Он наблюдает за тем, как другой возводит свою стену, с уверенностью в том, что эта стена относится к их зданию, и что она наиболее релевантна для их общего здания. Или что он выкладывает ряд с использованием наиболее релевантных как для данной стены, так и для всей конструкции в целом, блоков. Отсюда мы делаем вывод, что во всякой коммуникативной ситуации существует не только несколько вариантов рядов, но и вариантов блоков, и что говорящий выкладывает эти блоки с уверенностью в их максимальной релевантности данному ряду и дальнейшим конструкциям. Естественно, следует принимать во внимание тот факт, что одним из критериев данной релевантности являются способности самого говорящего. В конце концов, не все мы одинаково хороши в выкладывании кирпичной кладки.
.2.4. Метафора как наиболее релевантный вариант из доступных
Основываясь на предыдущих пунктах, принцип образования метафоры в рамках прагматического подхода становится более понятным. Слушатель воспринимает говорящего и, основываясь на коммуникативном принципе, продолжает воспринимать его речь при встрече с метафорой. В этот момент в дело вступает когнитивный принцип, и слушатель пытается понять сказанное, идя от более очевидного к менее ясному и далекому от буквального смысла произнесенного. В рамках нашего образа это является проверкой качества возведенной конструкции напарника, основанное на убеждении в том, что они оба стараются для общего для них дела.
Главное отличие прагматического подхода от всех остальных является более детальное описание процесса взаимодействия двух сторон коммуникативной ситуации, и в частности процесса, при котором слушающий воспринимает метафору и понимает её. Другие же подходы сосредотачивают своё внимание на том, каким образом метафора становится метафорой, и особенно хорошо это объясняется представителями семантического подхода.
Пункты семантического подхода следующие:
1.3.1. В метафоре выделяются фокус метафоры (само слово или словосочетание) и её рамка (контекст, не ограниченный одним лишь текстом):
Этот пункт акцентирует внимание на значительном влиянии контекста на образование метафоры. Данный контекст может быть как в рамках самого текста, то есть метафора становится таковой, потому что она окружена в тексте определенными смыслами. То есть если мы возьмем слово-фокус метафоры и поставим его в другое предложение (текст) - рамку, то метафора исчезнет. Так и от более глобальных контекстов: окружения, времени, культуры и так далее. То есть фраза может иметь разные - буквальный или метафорический - смыслы в зависимости от того, кому, где и когда она была сказана. Простой пример - фраза “Выкладывай всё на стол” будет иметь разные смыслы для грибника, принесшего домой полную корзину, и для задержанного на допросе.
В рамках нашего образного взгляда на язык данный пункт так же актуален. Кирпичик, положенный в разные ряды, будет по-разному влиять как на окружающий его ряд, так и на всю стену целиком. То есть метафоричным данный кирпичик делает не только то, что его тип не соответствует тому, который ожидали увидеть на данном месте, но и типы окружающих его блоков.
.3.2. Цели метафоры: практические и эстетические:
Как уже было сказано в соответствующей подглаве, метафора может быть использована не только ради эстетического украшения, но и для совершенно конкретных практических целей. Помимо того, что метафорой восполняется недостающий словарный набор, то есть метафора используется в том случае, когда наличествующих языковых средств недостаточно, и метафора просто заполняет образовавшийся вакуум, метафора также может иметь и иные практические применения. Например, учитывая сложившуюся “рамку”, то есть контекст, состоящий также и из культурных особенностей собеседника, говорящий может начать говорить на “языке” самого собеседника, используя соответствующие метафоры, дабы тот понял его максимально полно. Например, физик-теоретик вряд ли начал объяснять что-либо из своей профессиональной сферы простому фермеру, используя чистый “язык” физики.
Для нас это значит, что кирпичик другого типа может вставляться как для того, чтобы преобразить внешний вид стены, то есть для эстетических целей, так и для того, чтобы улучшить ряд или стену в практическом плане. Данный кирпичик может восполнять недостаток типов, то есть в данный ряд на данное место просто банально нет подходящего блока, и тогда находится тот, который имеет достаточно подходящие сочленения, чтобы ряд и стена не развалились. Или же могут использоваться материалы, которые знакомы коллеге по возведению конструкции и который будет больше доверять тому и принимать то, что ему знакомо и с чем он может работать.
1.3.3. Интеркационисткий подход: образование метафоры в результате взаимовлияния фокуса и рамки друг на друга посредством “системы общепринятых ассоциаций”:
В данном пункте описывается принцип выбора той или иной метафоры, который проходит согласно существующим ассоциациям. Причем данный выбор влияет не только на фокус метафоры, но и на саму рамку, пусть и менее очевидно. В нашем случае это значит, что при выборе непривычного кирпичика учитывается большое количество критериев, и данный выбор влияет не только на то, как по-новому мы начинаем воспринимать необычный кирпич, но и на наше восприятие ряда в целом.
Следующий подход представляет для нас некоторую сложность, так как он охватывает не просто конкретный момент использования метафоры, но и то, как данная метафора оказывает влияние на речь и восприятие окружающего мира в целом. Мы говорим о концептуальной метафоре, разработанной Лакоффом и Джонсоном.
.4.1. Системообразующая функция - метафора является источником категоризации и структурирования нашего познания мира и мыслительных процессов:
Так как объектами обсуждения нашей речи являются не только вещи, находящиеся перед нами прямо сейчас, но и более абстрактные темы, это оказывает влияние на то, каким образом мы выстраиваем систему отношений с абстрактными понятиями. Согласно Лакоффу и Джонсону, главным инструментом в выстраивании в данной системе отношений является метафора. Метафора позволяет нам сильно облегчить нашу работу в попытках осмысления того, что требует несколько ступеней абстракции. Метафора даёт нам сеть отношений внутри понятия, которое мы хотим охватить, создавая внутреннюю и законченную систему отношений. По сути дела, концептуальная метафора является картой, согласно которой человек ищет тот или иной аспект изучаемого понятия. Кроме того, общность данных концептуальных метафор также упрощает процесс коммуникации, так как позволяет говорить на языке понятий, известных всем.
Перенося это на нашу образную картину языка, мы вынуждены начать говорить не просто об одном метафоричном кирпичике и его месте и влиянии на ряд или стену, но о процессе строения в целом. Метафора таким образом начинается ещё до того, как мы начнём строить, и данная метафора будет системой, согласно которой строитель будет из подручных обычных средств возводить нечто особой сложности, требующее специального подхода. Грубо говоря, у нас есть кирпичики лишь нескольких видов, а в здании требуются не обычные бледные и прямые стены. Тогда строитель берет за основу один тип кирпичиков и, вставляя их в ключевые позиции, определяющие дальнейших ход кладки, он дополняет и обстраивает их остальными кирпичиками. Главной целью подобного подхода будет на основе имеющегося материала сделать стену, служащую цели, которая была бы недостижима, если бы мы в ней выкладывали только один вид кирпичей. Данная же стена, если остальные будут построены таким же образом, задает логику всего здания в целом.
.4.2. Нейронная основа - метафоры выбираются не просто так, но согласно одному важному принципу - они основаны не на объективном мировосприятии, но на субъективном сенсомоторном опыте, личном телесном взаимодействии с окружающей средой:
Мы не можем начать говорить о вещах, находящихся вне нашей досягаемости без каких-либо оснований. Такими основаниями по мнению Лакоффа является наше тело и то, как оно взаимодействует с окружающим миром, то есть субъективный сенсомоторный опыт. Многие концептуальные метафоры представляют собой выстраивание взаимоотношений аспектов понятия на пространственной основе. Такие метафоры называются “ориентационными”, так как они основаны на ориентации в пространстве:
“Ориентационные метафоры придают концепту пространственную ориентацию: например, HAPPY is UP /СЧАСТЬЕ СООТВЕТСТВУЕТ ВЕРХУ. ТО, что концепт СЧАСТЬЕ ориентирован на ВЕРХ, проявляется в английских фразах типа I’m feeling up today 'Я сегодня чувствую себя на вершине блаженства'”.
Такие и другие типы метафор позволяют рассуждению об абстрактных понятиях, основываясь на реальном мироощущении. Более того, крайне важно, что такая основа должна быть самой базовой, так что любой мог бы обратиться к своему субъективному сенсомоторному опыту, и при этом быть понятым остальными. По сути дела, наше тело, в силу того, что оно имеет общие черты с телами остальных людей, является основой языкового выражения абстрактных понятий.
Перенося данное рассуждение на наш образ языка, мы обращаемся к аспекту взаимодействия и взаимопонимания участников разговора, или в нашем случае, строительства. Для того, чтобы напарник по возведению конструкции принял то, что ты делаешь и убедился в надежности этого, требуется, чтобы он на основе обычных кирпичиков понял более абстрактный, функциональный замысел твоей постройки. В этом ему, прежде всего, помогает понимание того, где верх, а где низ, базовых функций тех кирпичиков, которые ты использовал и основные принципы возведения, которые известны тебе в той же степени, что и ему. Грубо говоря, самым базовым основанием вашего взаимодействия будет понимание того, что стена строится снизу вверх, а не иначе, что кирпичики кладутся радом друг с другом и соединяются за счёт сочленения. И при ином использовании данных аспектов восприятия данной реальности и будет выстраиваться метафора, которая поможет строителям в том, чтобы выразить свои более абстрактные намерения (например, окно в данном случае будет концептуальной метафорой, так как отсутствие кирпичиков становится частью стены).
.4.3. “Высвечивание” и “затемнение” - метафора не только помогает выделить существенные стороны осмысливаемого понятия, но и затемняет другие, не менее важные аспекты. Метафора таким образом творит “новую реальность”, в которой мыслят и действуют согласно принятой концептуальной метафоре.
Не смотря на всю ту помощь, которую метафора оказывает в понимании абстрактных понятий, в то же время она несет в себе негативные последствия. Дело в том, что концептуальная метафора, вынося на первый план определенные аспекты рассматриваемого понятия, в то же время отодвигает от нашего внимания другие. Акцентируя внимание на одном, метафора заставляет нас по сути дела не обращать внимание на другое. И подобное может послужить в крайне негативном ключе, так как иногда происходит затемнение ключевых аспектов понятия, как например это происходит с концептуальной метафорой спора - войны: вынося на передний план, или “высвечивая” сопернический аспект спора, метафора заставляет нас забыть о том, что спор - это не только агрессивное соревнование, в котором нужно обязательно выиграть, спор - это кооперация в поиске истины.
В рамках представления языка в виде процесса строительства данный аспект метафоры позволяет заметить несколько новых особенностей. Используя концептуальную метафору в нашем “строительстве” таким образом, который был описан выше, мы, стремясь выделить одну ценность стены или здания для проекта в целом, вынуждены отодвинуть на второй план иные ценности конструкции, которые она способна привнести. Например, мы можем подчеркнуть крепкими и тяжелыми блоками плотностью кладки, что стена предназначена для того, чтобы дом не упал под своей тяжестью. Однако если мы будет использовать данную “метафору”, или данный подход, повсеместно, то дом останется без окон.
Все вышеизложенные подходы, не смотря на их существенные различия, всё же имели одно серьезное сходство - все они видели в метафоре момент замены одного другим: одно слова/смысла другим словом/смыслом. Следующий же подход в этом плане сильно отличается от предыдущих, так как заключается в том, что метафора не представляет из себя какой-либо замены, отчего данный подход и был назван “прямолинейным”.
.5.1. Метафора образуется в момент восприятия её как метафоры:
Данный пункт является ещё одним аргументом в пользу социальной составляющей образования метафоры. Метафора становится таковой не только потому, что говорящий подразумевает в данном месте метафору, но и от того, что слушающий понимает в данном высказывании метафору. По-простому, когда говорящий использует метафору, метафорой как таковой она становится только в том случае, если собеседник понимает говорящего. Если же слушающий не смог понять говорящего, то это не значит, что он понял только буквальный или какой-либо иной смысл, он просто не понял фразы. Проблема непонимания метафоры в данном случае заключается не в качестве самой метафоры, но в большей мере в творческих способностях как говорящего, так и воспринимающего. Отсюда следует, что если результатом попытки использования метафоры является бессмыслица, то вся проблема заключается либо в том, что у слушающего просто недостаточно творческих навыков, чтобы понять метафору, либо в том, что мысль, которую пытается донести говорящий, бессмысленна. Как уже было указано в соответствующей подглаве, между метафорой и шуткой много общего: если после произнесения шутки никто не смеётся, то это значит, что либо слушающий просто не понял шутку, либо у говорящего нет чувства юмора.
Более того, данный пункт также говорит нам о том, что метафоричным может стать и то, что изначально таковым не задумывалось. Это представляет собой симметричную ситуацию той, когда говорящий хотел использовать метафору, но воспринимающий ничего не понял, отчего случилась бессмыслица. Симметричность ситуации заключается в том, что говорящий и не думал использовать никакой метафоры, но слушающий по какой-то причине смог её усмотреть в фразе. Результат будет совершенно идентичным, то есть данная коммуникативная ситуация обесценивается, так как слушающий не смог воспринять фразу. Так и в нашем случае, кирпичик становится метафоричным только в тот момент, когда напарник соответствующим образом воспринимает его. Грубо говоря, когда один из строителей строит ряд, который считает осмысленным для надежности всей конструкции, и демонстрирует его другому строителю, все положенные в этом ряду кирпичики становится осмысленными, то есть целесообразными, только в тот момент, как это начинает видеть другой строитель.
.5.2. Метафора - это взаимодействие буквальных, а не скрытых, смыслов слов предложения:
Это, пожалуй, главный пункт “прямолинейного” подхода к метафоре. Исходя из данного пункта, метафора не представляет из себя несколько смыслов в одном. При восприятии метафоры мы не пытаемся искать “скрытые” смыслы, всё, что мы делаем, так это воспринимаем метафору буквально. Естественно это не значит, что если кто-то кого-то называет ослом, то это значит, что у этого кого-то есть копыта и ослиные уши. Метафора возникает на стыке соприкосновения буквальных значений всех слов выражения. Смысл, образуемый в результате данного соприкосновения, является единственно верным, так как именно он приводит к успешности коммуникативной ситуации. А данная успешность зависит в равной мере и от воспринимающего, что и было указано в предыдущем пункте. Перенося это на наш образ, метафора всецело зависит от результата сочленения. Если сочленение прошло успешно, и ряд, а за ним и вся конструкция, оказались устойчивыми, то это значит, что данный метафорический кирпичик выполнил свою функцию, заключающуюся во взаимодействии тех зубчиков сочленения, которые и обеспечили надежность конструкции. Отсюда следует, что нет никакого смысла искать функцию незадействованных зубчиков, так как они не оказали никакого влияния на конструкцию в целом.
Подобная образность может показаться излишней и не нужной, однако она необходима для понимания метафоры в философии Витгенштейна позднего периода. Данный образ классического подхода к пониманию значения поможет нам ясно продемонстрировать, насколько сильно и фундаментально отличается взгляд Вигенштейна и к каким серьезным последствиям это приводит при попытке осмысления статуса метафоры в рамках данной новой позиции.

.2 Инструментальный подход к пониманию значения

Взгляд на значение, образно описанный выше, кратко можно назвать объектно-ориентированным. Каждое слово, согласно такому взгляду, обозначает один объект, и имеется в виду не конкретная вещь, но законченный набор признаков, на сущностном уровне отличающаяся от других вещей. Подход Витгенштейна же очень сильно отличается. Согласно данному подходу, у слов нет конкретных и единичных значений, но есть массив, где каждое значение соответствует определенным условиям употребления данного слова. Вкратце данный взгляд на значение можно назвать “инструментальным”, так как слова здесь являются по сути дела инструментами с разнообразным набором функций для разнообразных целей. Переводя это в образный язык, если объектно-ориентированный подход выражается постройкой дома кирпичик за кирпичиком (слово за словом), то в случае же с инструментальным подходом слова являются набором инструментов, предназначенных для использования ради внешних целей, а не ради самих себя. Подобную аналогию мы встречаем и в “Философских исследованиях”:
“11. Представь себе инструменты, лежащие в специальном ящике. Здесь есть молоток, клещи, пила, отвертка, масштабная линейка, банка с клеем, гвозди и винты. Насколько различны функции этих предметов, настолько различны и функции слов. (Но и там и здесь имеются также сходства.)”.
Конечно, Витгенштейн имеет в виду несколько другое, а именно что внешнее сходство слов ещё не обязует их быть сходными в функциональном плане, то есть, например, вовсе не значит, что всякая фраза, какого бы типа она ни была, может быть сведена к утверждению. Слова различны в своем функциональном плане, и не могут быть сведены лишь к какому-то одному типу. Поэтому процесс использования языка в данном случае больше напоминает использование различных инструментов согласно сложившейся ситуации, чем выкладывание пусть и разных, но все же кирпичиков.
Данное сущностное различие двух разных подходов имеет крайне важное значение для выяснения отличия классической объектно-ориентированной метафоры от инструментальной. Все дело в том, что сейчас вполне логичным шагом было бы приложение имеющихся сейчас подходов к метафоре к картине языка, изложенной Витгенштейном. Однако всё дело в том, что подобное прямое приложение невозможно в силу фундаментального различия самих взглядов на язык в целом. Всякая попытка приложения данных подходов к метафоре к инструментальному значению упирается в более глубокие различия. И самое главное различие заключается в том, что в классическом подходе ключевым моментом является буквальное значение, в то время как в инструментальном подходе просто нет такого понятия как буквальное значение. И именно по этой причине теряется всякий смысл попытки искать точки соприкосновения этих метафор с инструментальной теорией. Поэтому сейчас самым логичным шагом будет приступить к рассмотрению того, каким именно образом метафора образуется и действует в рамках инструментальной теории.

3.3 Метафора как инструментальное значение

Согласно “Философским исследованиям” Витгенштейна слова имеют несколько значений, ни одно из которых не является главным. Каждое из данных значений связано с другими сетью “семейных сходств”. Ни одна группа из этих сходств не является определяющей, так что нельзя выделить и “идею”, которая стоит за словом. Данные значения всецело опираются на то, в каких ситуациях используется слово. Такие ситуации Витгенштейн называет “формами жизни”, что подчеркивает социальную составляющую языка, его привязанность к активной человеческой деятельности. Учась языку, человек учится его использованию. Данное обучение происходит за счет повторения, объяснения и поправки ошибок. Это всё объясняет, каким образом человек знаком с уже существующими значениями слова. Однако, не смотря на всю простоту изложенной концепции, остается неясным, каким образом язык изменяется, откуда появляются новые инструментальные значения и откуда взялись те, что уже имеются? Именно это мы сейчас и собираемся выяснить.
Как мы уже указали, значение слова зависит от формы жизни, в которой данное слово было употреблено. То есть можно сказать, что существует не один язык, а несколько, каждый из которых соответствует той или иной сфере деятельности. Существуют языки физиков, строителей, врачей, философов. И если использовать в одной сфере язык из другой, то тебя не поймут практически таким же образом, как если бы француз попытался бы заговорить с компанией англичан: иногда встречаются похожие слова, но в общем и целом это будет звучать как какая-то тарабарщина. И при этом, на деле не существует “всеобщего” языка, или всеобщей “формы жизни”, так как каждый раз, как мы заговариваем, мы начинаем участвовать в той сфере жизни, которая существует на данный момент. Это является прямым следствием отсутствия единого значения. Может показаться, что мы можем путем анализа прийти к языковому базису, которой является фундаментом и источников всех языков сразу, без обращения к которому не была бы возможна никакая языковая ситуация. Однако подобный ход мышления напоминает ситуацию с попытками найти единственное значение слова, которого нет. Как мы видим, ситуация с специализированными языками схожа с ситуацией со словами и их значениями. И также, как у значений слов есть схожие и различные признаки, так же и у специализированных языков есть схожие и не схожие слова. Под “схожими словами” я подразумеваю слова, при использовании которых обращаются к одному и тому же значению. Под “несхожими” словами те, значения которых в разных языках различаются соответственно. Это дает нам возможность говорить о “семейных сходствах” по отношению к данным специализированным языкам, что, скорее, должно называться “семейными словами”. И так же, как и в случае с инструментальными значениями, если бы мы хотели найти “суть” слова, мы должны были бы выделить именно группу схожих черт, так как одной черты будет недостаточно в силу своей неопределенности. То есть если мы попытаемся сказать, что “суть” стола в том, что он плоский, или что на него ставят предметы, или что у него четыре ножки - ни один из этих признаков по отдельности не может являться “идеей” стола, так как тогда одним из инструментальных значений слова “стол” были бы все плоские поверхности и т.д., а вместе они образуют лишь одно из инструментальных значений. Именно поэтому, перенося данную аргументацию на специализированные языки, мы не можем выразить суть языка как в группе понятий, так как это является лишь одним из специализированных языков, так и в одном слове, например, в слове “Я”.
Таким образом, у таких “языков” существуют свои собственные словарные запасы, “профессиональные жаргоны”, “сленги” и так далее. И слова в рамках таких “языков” имеют именно то значение, которое соответствует конкретной форме жизни. То есть если мы возьмём отдельную конкретную языковую ситуацию, то получится, что в рамках данной ситуации, или “языковой игры”, присутствую слова, у которых есть только одно значение, из-за чего и может показаться, что у слов есть одно главное значение. Потому что мы привыкли использовать слова ради одного значения, и именно поэтому это может быть непривычно, осознавать, что у одного и того-же слова есть несколько равноправных значений. Но вернемся к тому, что в момент использования слова, у того в рамках данной языковой ситуации есть только одно значение. Впоследствии, в результате ошибки или намеренного переобдумывания, данному слову в данный момент использования может быть приписано какое-то иное из его инструментальных значений, но в момент произнесения говорящий обычно обращается к одному значению, если, конечно, это не намеренная игра слов. Говорящий использует слово для указания на одно из значений, однако почему он использует именно это слово? Потому что природа языка социальна, и язык всегда используется при условии, что собеседник поймет говорящего. Поэтому говорящий старается использовать слова, конкретное и необходимое инструментальное значение которого будет известно собеседнику. Однако существуют ситуации, когда собеседнику не известно необходимое инструментальное значение (например, про “концентрационный стол” я узнал только в процессе написания данной работы), или у говорящего нет нужного инструментального значения. Эти ситуации различны, но результат у них почти всегда один и тот же - появляется метафора. На этом следует остановиться поподробней.
Когда Витгенштейн пишет о “приватном языке”, он указывает на то, что подобный язык невозможен по определению, так как всякий язык является результатом взаимодействия нескольких людей друг с другом:
“268. Почему моя правая рука не может подарить деньги моей левой руке? Моя правая рука может вложить их в левую. Моя правая может написать дарственную, а левая расписку. Но по своим дальнейшим практическим последствиям это не было бы дарением. Если левая рука приняла деньги от правой и т.д., мы спросим: "Ну и что дальше?" И можно было бы задать такой же вопрос, если бы некто давал самому себе индивидуальное определение слова; я имею в виду, если бы он произносил про себя некое слово и при этом направлял внимание на какое-то ощущение”.
Например, ощущение боли. Когда человек испытывает боль, и говорит, что он испытывает боль, этим словом он выражает одно из всем известных инструментальных значений, но вовсе не индивидуальное ощущение. Пытаясь выразить сугубо личные переживания мы обращаемся к языку, который является результатом совместной деятельности, мы обращаемся к общеизвестным значениям, иначе нас просто никто не поймет. Отсюда мы можем сделать вывод, что в любой момент пользования языка мы всегда обращаемся к общим значениям, то есть мы в той или иной степени жертвуем изначальными ощущениями, смыслами и так далее, которые появились у нас индивидуально, но единственный способ полного выражения которых заключается в том, чтобы дать им индивидуальные имена, что в свою очередь не будет языковым выражением. То есть получается, что в каждой языковой ситуации говорящий пытается найти максимально оптимальное решение в плане выбора инструментального значения, которое будет использовано. Говорящий подбирает слова, среди которых пытается найти самое близкое значение к тому, что он пытается выразить. Однако, это удаётся далеко не всегда. И именно в этот момент говорящий скорее всего воспользуется метафорой.
Здесь описана вторая ситуация из упомянутых выше, когда у говорящего не хватает словарного запаса. Она вполне понятна - когда у говорящего нет подходящих вариантов, он использует то, что у него есть. Когда у человека нет под рукой орехоколки, он использует то, что него есть - молоток. Однако прежде чем обратиться к разъяснению самого процесса образования метафоры, сначала следует понять, где появляется метафора в первом случае, когда не говорящий не знает нужных слов, а слушающий не понимает слово из воспринимаемых. Дело в том, что не смотря на то, что говорящий и не собирался использовать метафоры, для слушающего подобное использование данного слова является новым, то есть он не знает у данного слова такого инструментального значения, которое работало бы в данной языковой ситуации. И поэтому данное слово для него является метафорой.
Так что же именно такое метафора? Говоря кратко, метафора - это новое инструментальное значение. Во втором случае говорящий “изобретает” это новое значение, так как именно оно поможет ему выразить то, что не может выразить уже наличествующий набор инструментов. В первом же случае новое инструментальное значение “изобретает” слушающий. Язык - социальный инструмент, использование которого направлено на успех, поэтому если собеседник чего-то не понимает, он либо спрашивает, и тогда здесь происходит процесс обучения новому инструментальному значению, либо “додумывает” сам, находя наиболее оптимальное для данной языковой ситуации значение. Здесь следует обговорить несколько моментов.
Во-первых, что является критерием того, насколько новое инструментальное значение является оптимальным как для данной ситуации, так и для слова в целом. Когда человек пытается выразить мысль, он находит слова, признаки значений которых совпадают больше всего. И сейчас речь идет не о метафорах, но о обычном словоупотреблении. У человека есть мысль, образ, идея, которая имеет некоторый набор признаков, некоторое содержание. Человек ищет нужное слово с нужным значением, с которым есть наиболее эффективное совпадение с содержанием мысли. Я пишу все это для того, чтобы подчеркнуть, что речь не идёт о буквальном смысле. Так вот, когда человек использует метафору, это происходит в результате того, что у говорящего нет привычного значения для данного мысли, которую он пытается выразить, и он начинает искать слово, у значений которого с новым значением, возникшим в мысли, будет как можно больше “семейных сходств”. Этим определяется то, хорошая ли получившаяся метафора или плохая. И если данное новое инструментальное значение имеет достаточно “семейных сходств” со значениями, известными собеседнику, то метафора будет успешной, или “хорошей”. В ином же случае метафора “плохая”.
Во-вторых, следует заострить внимание о том, что метафора, о которой сейчас идет речь, является совершенно новой. Новой не в плане всего языка, но знаний собеседников в данный момент. Именно в такой ситуации метафора является моментом образования нового инструментального значения. Назовем этот тип метафоры просто - “новая метафора”. Однако помимо “новых метафор”, существуют ещё два других типа: “старые” и “стертые”. “Старые метафоры” - это метафоры, уже известные тому, кто их воспринимает. То есть если до этого для вас метафора “Сессия - это дождь” являлась новой, то сейчас, в данный момент вашего восприятия, она уже является “старой”, потому что новое инструментальное значение уже было образовано, а сейчас вы его просто вспоминаете. То есть “старая метафора”, по нашему определению, уже и не метафора вовсе. А что же тогда это? “Старая метафора” - это воспроизведение непривычного инструментального значения. Здесь очень важно обратить внимание на слово “непривычного”. Дело в том, что если бы вышеупомянутая метафора начала использоваться в кругу людей, с которыми вы постоянно общаетесь, то вы начали бы постепенно привыкать к данному инструментальному значению. Особенно быстро данный процесс проходил бы, если бы данная метафора была бы изобретением такого нового инструментального значения, которое отражало бы совершенно новое явление, о котором мы тогда не могли бы сказать никак иначе. Чем чаще слово используется с новым инструментальным значением, тем привычнее это значение становится, и тем менее “метафоричным” становится использование слова. В конце концов, если метафора оказалась достаточно хороша, она переходит в статус “стертой” метафоры. “Стертые метафоры” - метафоры, которые уже не воспринимаются нами как таковые. “Ножка” и “спинка” стула, “основание” теории, “употреблять” слова - все это “стертые метафоры”. Все они раньше были обычными метафорами, однако в процессе использования и в силу того, что это были хорошие метафоры, они стали привычны настолько, что перестали восприниматься как нечто новое, нечто непривычное.
В-третьих, следует понимать, что инструментальные значения - это не просто набор признаков. Слова используются, в результате чего и появляются новые значения. Под использованием можно понимать многое, поэтому в данной ситуации легче будет начать с образного объяснения.
Как уже говорилось выше, использование слов приравнивается к использованию инструментов. Поэтому логичным будет представить весь язык как набор инструментов. Каждое слово - это отдельный инструмент, со своими функциями (инструментальными значениями), некоторые инструменты могут объединяться в группы (гаечные/газовые/универсальные ключи). Если мы встречаемся с привычной задачей, то мы используем привычный набор инструментов, например, надо забить гвоздь - мы берем молоток. Причем молоток мы используем не только для одного типа гвоздей, и не для гвоздей только - вправить выпавшую из пазов ножку стула, вбить в землю кол, пригрозить кому-нибудь. Однако иногда нам встречаются совершенно непривычные задачи, для которых у нас нет привычных инструментов, или они просто не предусмотрены. Например, колка орехов. Представим, что в нашем инструментарии нет подходящего инструмента, предназначенного для того, чтобы расколоть орех, хотя бы потому, что мы никогда ещё не кололи орехи. И именно в этот момент начинается метафора. У нас есть большой набор инструментов, однако мы выберем тот, который подойдет для поставленной задачи наилучшим образом. И таким инструментом будет молоток. Естественно, любой другой инструмент можно было бы попробовать для решения новой задачи, однако именно этим и определяется, является метафора хорошей или плохой. В принципе, для колки орехов мы могли бы использовать микроскоп, но вряд ли это было бы наилучшим выбором. Однако если бы в нашем ящике для инструментов не нашлось бы молотка, то нам пришлось бы выпутываться более изощренными способами.
В случае с молотком и орехом был продемонстрирован процесс образования простой и эффективной метафоры. Вскоре эта метафора станет старой, а потом может и вовсе стереться, и тогда мы всегда будем бить орехи молотком. Таким образом у молотка появится очередное равноправное инструментальное значение. Однако задачи не всегда бывают такими простыми, когда выбираемый нами инструмент имеет практически все необходимые признаки. Бывает, что приходится проявлять больше изобретательности. Например, использовать спичечный коробок для измерения длины чего-либо. Или использовать кружку для того, чтобы нарезать круги из теста. Здесь использование инструментов не является таким очевидным, как с молотком, однако в то же время подобные “инструментальные значения” очень хорошо прижились. Данные примеры показывают, что метафора - это не просто нахождение “семейных сходств” как признаков объекта. Использование слова с соответствующим инструментальным значением являет собой действие, именно использование выбранного набора признаков. И момент использования включает в себя то, как это используется, то есть правила использования. И эти правила усваиваются именно за счет обучения, основанном на повторении и исправлении ошибок. Например, мы можем использовать слово “закат” для обозначения старости: “закат жизни”, “на закате жизни” и т.д. Однако если мы скажем подобное человеку, который это услышит в первый раз, он может не понять правила использования слова “закат” с таким инструментальным значением. По сути дела, это повторяет первую ситуацию непонимания, когда не понимает воспринимающий, что приносит в результате новую метафору. Итак, собеседник мог не понять правила использования слова “закат” в нужном ключе и начать употреблять его с ошибкой, говоря, например, “закат ужина”. Это является метафорой, потому что слово было употреблено по новому правилу, по которому оно ещё не употреблялось, в результате чего было образовано новое инструментальное значение. Однако говорящий может поправить собеседника, чтобы уточнить правило, и тогда собеседник усвоит новое значение в верном ключе.
Таким образом, инструментальное значение заключается не в наборе признаков, так что получается, что у слова есть несколько “буквальных” значений, но в действии слов, в процессе и образе их использования. Говоря образно, инструментальные значения - это области применения слова. Признаки - как “семейные сходства”, так и нет - являются границами данных областей. Они одновременно ограничивают действие конкретного значения, но в то же время направляют этого. Поэтому важно понимать, что метафора - это не просто новая группа признаков, но именно область особой формы, конструируемая по особым правилам. Если всё вышесказанное облекать в одну фразу, то метафора - это использование слова по новым правилам. Возвращаясь к нашему образу языка как ящику для инструментов, мы не просто находим в инструментах признаки того или иного их использования, но и начинаем использовать их по новым правилам. Кружка предназначена для того, чтобы из неё пить, но мы придали ей функцию формы для кусков теста.
Кроме того, новые правила могут применяться не только к тому, что уже имеет хоть какое-то правило использования. Если мы берем палку и делаем из неё меру длины, и при этом мы не делали раньше ничего подобного, то это также является метафорой, потому что мы придали данной палке новое (предна)значение. Если мы берем два предмета и сочетаем их таким образом, что они становятся новым одним, и при этом данного сочетания раньше не производилось - это тоже метафора. Потому что в данном случае также происходит образование нового правила, пусть даже до этого и не было никаких правил. Как должно быть уже ясно, я веду к вопросу образования новых слов. Однако данный вопрос еще больше отдаляет нас от обычного понимания метафоры, что может привести к серьезным путанице и недопониманию. Поэтому считаю необходимым перейти к следующей части нашего исследования, касающейся понятия “метафорический принцип”.

.4 Метафорический принцип

Прежде, чем сразу начинать с объяснения того, чем же является метафорический принцип, следует сначала разобраться с вопросом, каким образом словообразование может содержать в себе метафорический элемент. Начнем с простого.
Существуют общепринятые правила словообразования. Самое простое - это прибавление одного корня слова к другому. Например, “ногостол”. В данном случае мы соединили два разный слова в одно, которое, и здесь я вынужден опираться на свой массив языкового знания, ни разу до этого не было употреблено. Как мы уже говорили, метафора связана с образованием нового инструментального значения, а значит и нового правила. В данном случае мы не можем говорить ни о каком инструментальном значении, потому что у данного слова до данного момента его употребления и до сих пор не было никаких значений в принципе, и потому, что я до сих пор не научил вас, моих собеседников, правильному употреблению данного слова. Если говорить о правиле, то может показаться, что данное слово следует уже существующему правилу, правилу словообразования. Однако это будет неверно, потому что правило, по которому слово действует, отличается от правила, по которому оно было образовано. Но не следует отрицать факт влияния данного правила словообразования на ожидание собеседника того, что именно может означать данное слово, а если быть более конкретным, что данный конкретный пример указывает на значение, содержащее в себе признаки как стола, так и ноги. И этот момент подчеркивает социальную составляющую языка, потому что по причине того, что так как я ещё не научил собеседника пользоваться данным словом, то есть не научил его правилу, собеседник уже начинает пытаться научиться его употреблению. Однако, как и в случае с приватным языком, до тех пор, пока слово не станет участником успешной коммуникации, то есть пока все участники разговора не сойдутся на едином инструментальном значении, данный набор букв, или звуков, не будет считаться словом, а значит и метафорой. С таким же успехом я мог бы написать “ЪЪЪ”, и до тех пор, пока я не объясню, что данное слово обозначает, и мой собеседник не поймет его так, чтобы у нас состоялась успешная коммуникация, “ЪЪЪ” останется бессмысленным набором символов.
Но если я всё же объясню, что значит слово “ногостол”, то дело примет другой поворот. Например, я скажу, что слово “ногоствол” обозначает пример следования одному из правил словообразования, и более ничему, и что всякий раз, когда я захочу привести собеседнику пример следования правилу словообразования, я буду использовать слово “ногостол”, то данное слово обретет инструментальное значение, и, что самое главное, данное значение будет для него новым. А это в свою очередь сделает данное слово метафорой.
Как я уже говорил, употребление термина “метафора” в таких пограничных вопросах, как словообразование, может только запутать. Поэтому с этого момента я начну пользоваться термином “метафорический принцип”. Данный принцип по сути дела обозначает всё те же процессы, что происходят и в метафоре, однако он намного шире и может выходить за рамки языка, что будет объяснено позднее. “Метафорическим” данный принцип называется в силу того, что подобное название может помочь в понимании происходящего. Но это вовсе не значит, что метафора первична по отношению к метафорическому принципу. В принципе, я мог бы назвать его как угодно, но, опять же, существуют метафоры хорошие, а существуют плохие.
Итак, продолжая вопрос словообразования, мы видим, что хоть правило, по которому проходит процесс самого словообразования, и может повлиять на конечное значение, оно данное значение не обеспечивает. Более того, метафора возможна даже в том случае, если не было использования подобного правила. Например, я могу сказать, что слово “ЪЪЪ” обозначает сильнейшую крепость характера человека, о котором идет разговор. К данному набору символов в данный момент был применен метафорический принцип, то есть было создано правило, правило было описано и объяснено, и собеседник понял и принял данное правило. Таким образом решающим моментом в том, что называть словом и какое инструментальное значение данному соответствует, стоит за социальным фактором, то есть то, на чем сойдутся собеседники, и будет в данной форме жизни.
Это подводит нас к одному крайне интересному вопросу. Если новые слова, и под этим я подразумеваю слова, имеющие хотя бы одно инструментальное значение, образуются согласно метафорическому принципу, то логично предположить, что каждое слово нашего языка в своём начале прошло ту же процедуру, что и современные метафоры. То есть, по сути дела, каждое слово языка вначале было метафорой. Что в свою очередь означает, что язык в целом начался с метафоры, являющейся самым первым словоупотреблением. Я не могу не согласиться, что это является довольно смелым утверждением, поэтому для разрешения данного вопроса нам следует смоделировать и проанализировать ситуацию вышеупомянутого первого словоупотребления.

.5 Начало языка

Итак, основываясь на том, что язык является социальным явлением, первое словоупотребление происходило при участии как минимум двух собеседников. Для большей “чистоты эксперимента” следует оговориться, что нас не интересует, каким именно было данное слово, к какому типу оно относилось (существительное, глагол, прилагательное и т.д.) и какое было его первое инструментальное значение. Всё, что для нас важно, что это был первый момент языковой ситуации, которая образовалась благодаря первому слову. Люди изначально обладают способностью к произношению звуков. Согласно нашей логике, до первого слова эти звуки ничего не значили, они были просто сырым материалом без какого-либо использования. Получается, что первое слово было совокупностью звуков, произнесенных осмысленно, то есть с какой-то целью, и собеседнику. Однако это ещё не является словом, потому что оно становится таковым только тогда, когда второй собеседник включится в данную языковую игру и поймет и примет то значение, которое пытается донести до него говорящий. Это значит, что тогда должно было произойти “объяснение”, или процесс обучения данному слову воспринимающего. И только тогда, когда собеседник его поймет и понимания значения слова говорящего и слушающего совпадут в достаточной мере, чтобы их коммуникация была успешной, тогда появляется на свет первое слово. И это слово является метафорой, потому что в тот момент оно обретает свое новое, а в данном случае первое, значение. Здесь можно возразить, что первым словом является именно момент осмысленного использования набора звуков говорящим, так как тогда он уже вкладывает в произнесенное какое-то значение. Или в момент восприятия данного слова, так как собеседник, услышав данный набор звуков и попытавшись понять, что он значит, уже как-то реагирует на речь говорящего и придает произнесенному какое-то значение. Но все это упирается в проблему уже упомянутого приватного языка - значение становится инструментальным и частью языка, как только оно становится частью социального успешного взаимодействия.
Другим возражением здесь может быть вопрос о первоначальных звуках, способность к которым у нас есть изначально. В частности, это будет касаться вопроса о том, является ли крик словом. С одной стороны, да, с другой - нет. В доязыковой ситуации крик не является словом. Крик - это попытка воздействия на окружающий мир, схожая с тем, как мы машем рукой, чтобы разогнать комаров. Так и крик является попыткой отпугнуть противника, или же он вырывается при ощущении боли. Когда мы кричим на собаку, и я имею в виду именно крик, а не использование слов на повышенных тонах, то это не значит, что мы пытаемся с ней общаться, завязать разговор. Мы пытаемся воздействовать в физическом плане, так как обычно живые существа, имеющие слух, в большинстве случаев боятся громких звуков. Поэтому в данной ситуации мы не можем называть крик словом. Однако это не значит, что здесь не был применен метафорический принцип. Но об этом чуть позже.
Сейчас, когда мы имеем богатый словарный запас, крик стал словом в том плане, что у него имеются несколько инструментальных значений. В нашем языке крик используется не только для того, чтобы испугать кого-то, так же это является выражением радости, сигналом к чему-либо, выражением негодования и так далее. Крик используется для выражения одного из своих инструментальных значений, и может быть частью успешной коммуникативной ситуации.
Из приведенной выше смоделированной ситуации становится ясно, что метафора является исключительно языковым явлением, в то время как владение метафорическим принципом присутствует в человеке ещё в доязыковом состоянии. Это в свою очередь говорит нам о том, что метафорический принцип, в отличие от метафоры, не ограничивается одним лишь языком, и может применяться вне его рамок. Это может показаться странным, но на самом деле его действие уже было продемонстрировано, когда мы говорили о языке как о коробке с инструментами. Каждый раз, когда мы придаем новую функцию тому или иному инструменту, или, как в случае с новообразованным словом, мы делаем из нейтрального материала новый инструмент, мы используем метафорический принцип, так как в данных ситуациях мы задаём данным предметам новые правила их использования. То же самое я имел в виду, когда говорил, что доязыковой крик не может быть метафорой, но не смотря на это к нему может быть применим метафорический принцип. Крик может быть использован как и любой другой инструмент, как для отпугивания опасности, так и просто для выражения личных ощущений и эмоций в рамках “приватного языка”.
Все размышления, приведенные выше, подводят нас к выводу о том, что язык в основе своей и по своему статусу является очередным инструментом, стоящим рядом с тем же молотком. Естественно, язык сложнее и разнообразнее в функциональном плане, как таковой, язык - это инструмент, причем инструмент социальный, то есть требующий более чем одного участника. Таким же инструментом можно назвать и двуручную пилу. Но в то же время язык естественно стоит выше любого другого инструмента, так как он одновременно является невероятно сложным образованием, постоянно развивающимся и изменяющимся, что не влияет, однако, на нашу способность данным языком пользоваться. И что самое главное, любые изменения языка в основе своей всегда имеют один и тот же метафорический принцип, причем с самого его появления.

Заключение

В результате нашего исследования мы выяснили не только то, какое место занимает метафора в философии позднего Вигенштейна, но и то, каким образом метафора образуется в рамках данной философии и какие выводы из этого можно сделать. В конце концов мы подошли к самому “краю” языка, а именно к моделированию ситуации первого словоупотребления, благодаря которому мы выяснили, что каждое слово языка, и именно слово, в момент своего первого употребления являлось метафорой. Кроме того, мы выделили метафорический принцип, главной особенностью которого является то, что в отличие от метафоры, он может быть применим и вне языковых рамок. Отсюда мы выяснили, что метафорический принцип связан с образованием всякого инструментального значения, и это не ограничивается одними словами. Мы уяснили равноправный статус языка и всех остальных инструментов, что позволит нам подходить к изучению языка с более объективной и открытой стороны. Введение метафорического принципа позволяет нам осознать инструментальную природу языка, а также и то, по какому принципу происходит его зарождение, изменение и развитие.
Возможно, изложенная выше теория может показаться слишком обширной и всеохватывающей, так как по сути дела благодаря метафорическом принципу и метафоре язык стал таким, кокой он есть. Но на мой взгляд, данный подход к пониманию языка, помимо того, что он избавляет нас от проблем классического подхода, также открывает для нас новые возможности в изучении не только того, как действует язык, но и в изучении сознания. Не смотря на некоторые серьезные отступления от изначальной философской концепции “Философских исследований”, я всё же разделяю мнение Витгенштейна об основополагающей роли языка для нашего мышления и сознания в целом. И изучение данного метафорического принципа может быть в дальнейшем применено именно в рамках данной сферы. Однако как бы то ни было, метафорический принцип привносит новый взгляд как на метафору, так и на язык в целом.

Список литературы:

1.	Fogelin, Robert J., 1988, Figuratively Speaking, New Haven: Yale University Press.
2.	Grice, Herbert Paul, 1989, “Logic and Conversation, Lecture 2” in Studies in the Way of Words, Cambridge, Massachusetts and London: Harvard University Press, pp. 22-40.
3.	Lakoff G. Johnson M. Philosophy in the flesh: The embodied mind and its challenge to Western thought. NY. Basic Books, 1999
4.	Max Black, Proceedings of the Aristotelian Society, New Series, Vol. 55 (1954 - 1955), pp. 273-294.
5.	Quintilian, Institutio Oratoria, in The Orator's Education, 5. vols, Donald A. Russell (trans.), Loeb Classical Library, Cambridge, Massachusetts and London: Harvard University Press, 2001.
6.	Searle, John R., 1979, “Metaphor,” in Expression and Meaning: Studies in the Theory of Speech Acts, Cambridge and New York: Cambridge University Press, pp. 76-116.
7.	Sperber, Dan, and Deirdre Wilson, 1995, Relevance: Communication and Cognition, 2nd ed. Oxford and Cambridge MA: Blackwell.
8.	Аристотель. Риторика. Поэтика. - М.: Лабиринт, 2000. - 224 с.
9.	Аристотель. Этика. Политика. Риторика. Поэтика. Категории. Минск: Литература, 1998. - С. 1064-1112.
10.	Витгенштейн, Людвиг. Избранные работы / Пер. с нем. и англ. В. Руднева. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2005. - с. 440
11.	Витгенштейн Л. Философские работы. Часть I. Пер. с нем. / Составл., вступ. статья, примеч. М. С. Козловой. Перевод М. С. Козловой и Ю. А. Асеева. М.: Издательство “Гнозис”, 1994 - 612 с.
12.	Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем: Пер. с англ. / Под ред. и с предисл. А. Н. Баранова. - М.: Едиториал УРСС, 2004. - 256 с
13.	Теория метафоры. Сборник / Общ. ред. Арутюновой Н.Д., Журинской М.А. М.: Прогресс, 1990. - 512 с.
14.	Философские идеи Людвига Виттгенштейна. - М., 1996. - 169 с.